Читать книгу Подкаст как улика, или Кто стёр последний комментарий - Елена К - Страница 12

Глава 12. Мама звонит в самый неподходящий момент

Оглавление

Яна стояла у закрытой двери подъезда, прижимая к уху телефон и чувствуя, как холод металлической коробки пробирается сквозь тонкую ткань куртки. В кармане тихо шипела запись с диктофона — она успела нажать «запись» ещё в парке, пока Виктор Петрович раскладывал пожелтевшие листы, и теперь в этом шипении будто пряталась вся тяжесть того, что они узнали.

На экране высветилось: «Мама». Яна хотела сбросить, хотела не отвечать, потому что сейчас любое слово казалось лишним, отвлекающим, опасным. Но рука сама потянулась к кнопке, и голос мамы ворвался в эту напряжённую тишину, как тёплый, но неумолимый свет.

— Яночка, ты ела? — спросила мама, будто ничего не происходило, будто мир всё ещё был устроен просто: завтрак, обед, ужин, а не папки с пометками «срок истёк» и даты, от которых становилось не по себе.

Яна открыла рот, чтобы сказать: «Не сейчас, мам, тут такое…», но вместо этого шёпотом вытолкнула:

— Мама, тут угроза. Реальная. Я не преувеличиваю.

В трубке на секунду стало тихо — не той тишиной, которая бывает, когда связь пропадает, а той, когда человек замирает, чтобы услышать главное.

— Тогда сначала поешь, — спокойно сказала мама. — Если ты голодная, ты не сможешь думать. А если не сможешь думать — ты не сможешь быть осторожной.

Яна невольно усмехнулась, хотя смеяться совсем не хотелось.

— Мам, я не могу сейчас есть. У меня в руках протоколы, в кармане — диктофон, а завтра… завтра ктото хочет закрыть долги любым способом.

Мама вздохнула — не раздражённо, а так, будто держала в руках все её тревоги и просто пыталась их немного разгладить:

— Хорошо. Не ешь. Но хотя бы выпей горячего. Пусть это будет не обед, пусть это будет просто чашка чегонибудь тёплого, чтобы руки не дрожали. Ты же знаешь, как у тебя руки дрожат, когда ты злишься и голодна.

Яна опустила взгляд на свои пальцы: они и правда слегка подрагивали, сжимая телефон. Она вспомнила кофейню, двойной эспрессо без сахара, слова Ларисы Марковны: «Тебе сейчас сахар только помешает». И вдруг поняла, что мама права — не в том, что всё несерьёзно, а в том, что силы нужны. И их надо беречь.

— Ладно, — тихо сказала Яна. — Я зайду в «Зерно и правда». Выпью чегонибудь.

— Вот и хорошо, — чуть мягче произнесла мама. — И не отключайся. Если вдруг станет страшно — просто скажи: «Мам, посиди со мной на линии». Я посижу. Даже если ты ничего не будешь говорить.

— Спасибо, — прошептала Яна, и в этом «спасибо» было больше, чем просто благодарность: это было признание, что ей действительно нужна эта тонкая, невидимая ниточка, которая держит её над пропастью.

Глеб Аркадьевич, стоявший чуть в стороне, кивнул на дверь подъезда:

— Пойдём. Надо спрятать эти бумаги. И решить, что делать с завтрашним собранием.

Яна ещё секунду подержала телефон у уха, будто боялась, что если уберёт, то связь с чемто нормальным оборвётся. Потом тихо сказала:

— Мам, я сейчас зайду коекуда, потом перезвоню, ладно?

— Ладно, — ответила мама. — Только не пропадай.

Яна нажала «отбой», сунула телефон в карман и пошла к двери. Глеб Аркадьевич открыл её, пропуская Яну вперёд, и они шагнули в полумрак подъезда, где пахло старой краской и электричеством.

— Ты в порядке? — тихо спросил он, пока лифт медленно, со скрипом, полз вверх.

Яна кивнула, но потом честно призналась:

— Нет. Но я справляюсь. Мама всегда говорит, что самое страшное — не угроза, а когда ты остаёшься с ней один на один и думаешь, что никто не знает, что с тобой происходит. А теперь я знаю, что знает.

Глеб Аркадьевич чуть наклонил голову, будто принимая это как важную деталь, не менее значимую, чем протоколы или пометки на полях:

— Это тоже сила. Знать, что есть ктото, кто просто будет на линии. Даже если ты молчишь.

Они вышли на площадке, и Глеб Аркадьевич достал связку ключей. Дверь в его квартиру открылась с тихим щелчком, и внутри снова пахло кофе и старыми книгами. Яна положила папку на стол, аккуратно, как будто бумаги могли рассыпаться от одного неловкого движения.

— Надо решить, — сказал Глеб Аркадьевич, доставая из шкафа тонкую папку с надписью «Архив». — Что мы делаем с этими документами. Идём в полицию? Или сначала пытаемся вытащить из системы ещё чтото, чтобы не было «просто бумажек»?

Яна села на стул, провела ладонью по обложке папки Виктора Петровича. На ней были пятна от времени, потёртости, следы чужих пальцев. И в этом была своя правда: эти бумаги столько раз пытались забыть, стереть, спрятать. А теперь они снова оказались на свету.

— Сначала ещё немного света, — сказала она. — Тима может вытащить логи чата, может найти, кто ставил эти пометки «срок истёк». Пусть будет не просто папка, а цепочка. Чтобы нельзя было сказать: «Это старые бумаги, это не считается».

Глеб Аркадьевич кивнул:

— Логично. И ещё… надо подумать про завтрашнее собрание. Если они действительно хотят «закрыть долги», значит, там будет чтото происходить. И мы должны быть там. Но не как зрители. Как свидетели.

Яна достала диктофон, выключила его и посмотрела на маленький красный огонёк, который погас. Потом открыла заметки и написала: «Собрание 23е. Быть. Фиксировать всё. Не одна».

И тут телефон снова завибрировал. На этот раз — сообщение от Ларисы Марковны:

«Заходила твоя мама. Сказала, что ты, скорее всего, придёшь. Оставила для тебя сэндвич. И сказала: Если она будет делать вид, что не голодна, просто дай ей это. Я положила в холодильник. И ещё: будь осторожна. Сегодня завхоз три раза спрашивал, не видела ли я тебя».

Яна подняла глаза на Глеба Аркадьевича и улыбнулась — на этот раз почти искренне:

— Знаешь, иногда кажется, что весь город против тебя. А потом оказывается, что он просто посвоему за тебя.

Глеб Аркадьевич хмыкнул, достал из холодильника сэндвич, положил перед ней и сел напротив:

— Ешь. Потом будем строить план. Завтра будет длинный день.

Яна взяла сэндвич, откусила и вдруг почувствовала, как напряжение чуть отпускает. Не исчезает, нет. Но становится управляемым.

Подкаст как улика, или Кто стёр последний комментарий

Подняться наверх