Читать книгу Ведьмёныш - Елена Николаевна Маруфенина - Страница 12

Неплохая женщина. Когда мама родила, она показывала и рассказывала, что надо делать с младенцами. Пару раз мама, бегая в магазин, оставляла меня с бабушкой Нюрой. Вот только с сыном у неё проблемы. Пьёт. Уже чего только не делали с ним – месяц, два, и опять в запой. Жалко женщину. Помочь ей надо.

– Ты кричала? – спросила баба Нюра у мамы.

– Это мы с Миней балуемся, простите.

– Ничего себе! Я уж думала, тебя режут. Головой думай! – разозлилась соседка.

– Простите, – мама низко наклонила голову.

Ругаясь, баба Нюра пошла вниз. Мама, закрыв дверь, так и стояла в коридоре, не решаясь обернуться.

– Мам, – позвал я, – мне помощь твоя нужна.

– Не привиделось? – резко повернулась она и уставилась на Васятку, затем перевела глаза на домового.

– Мам, они со мной с самого моего рождения.

– Я вместе с домом родился, – поправил меня Евграфыч.

– То есть они в квартире всегда?

Мы дружно кивнули.

– Почему я их не видела? Не положено?

Опять синхронный кивок.

– А ты с рождения с ними общаешься?

Мы втроём развели руки в стороны. Мама посмотрела на нас, кивнула своим мыслям и скрылась у себя в спальне.

Я вопросительно посмотрел на домового. Он наклонился и заглянул в щель под дверью.

– Сидит, Белку гладит, в окно смотрит, – доложил домовой.

– Осмысливает, – сделал вывод Васятка. – Есть будешь? – спросил он у меня.

Я кивнул.

– Хорошо, про кошку ей не сказали, не выдержала бы, – вздохнул Евграфыч. – Умная всё же ведьма была.

– Почему «была»? – не понял я. – Есть.

– Что от неё уже осталось? Память. Померла, и силу некому было передать. Кошка рядом катилась, вот Белкой и стала, – шептал домовой, подглядывая в щель под дверью. – Идёт! – подскочил он.

Дверь открылась, вышла мама, уже успокоившаяся.

– Вкусно? – поинтересовалась она у меня, кивая на тарелку с остатками каши.

– Как всегда, очень, – расплылся я в улыбке.

– В чём моя помощь нужна? – Мама смотрела мне в глаза. По-видимому, она ещё надеялась, что это всё шутка.

Я ей рассказал о покойной Миле. Что сделать это нужно до новолуния. Три дня осталось. Немного подумав, мама заговорила:

– Я тебе во всём буду помогать, но ты меня никогда больше не будешь обманывать.

Я хотел возразить, что и не обманывал никогда, но мама подняла руку, заставляя замолчать.

– И ещё: ты мне сейчас всё расскажешь. И в первую очередь – кто ты и где мой сын.

О, как. Мама решила, что её сына подменили. Ладно, начну рассказ с самого начала. С отца и ночей любви.

Слушала мама меня очень внимательно, почему-то закрыв рот обеими руками. Когда я начал рассказ про отца – кто он и что это заклятие сработало, – мама закрыла рот руками. Так и сидела, смотрела на меня. Закончил я рассказом о Миле: какая помощь мне нужна, что надо сказать Милиной маме, как вести себя на кладбище.

– Это всё? – Мама опустила руки, уставилась на меня. – Я тебе нужна только для этого?

– Мам, ты чего? Я тебя люблю! – Мои губы начали непроизвольно трястись, из глаз покатились слёзы. – Мам, я всё тот же Минька, твой маленький Минька. Мам, я же не виноваааат… – Сдерживать рыдания я не стал.

Мама не подскочила и не обняла меня, как всегда. А сидела и внимательно смотрела на меня. Васятка с Евграфычем не показывались. Я уже начал всхлипывать, когда мама, словно очнувшись, поднялась, обняла меня, начала целовать, приговаривая:

– Прости, прости меня, сын. Мне всё равно, кто ты. Ты мой. Мой маленький Минечка. Я тебя очень люблю.

– И я, – всхлипывая и прижимаясь к маме, шептал я. – Это не я придумал, это заклятие.

Обнявшись, мы просидели очень долго. Мама первой встала и бодрым голосом заговорила:

– Так, что там надо говорить Милиной маме? И когда она будет на могиле?

Валерия

То, что рассказал мой сын, не укладывалось в моей голове. Но знать про своего отца он ничего не мог. Про ночи любви я вообще никогда никому не рассказывала. Я и сама-то пытаюсь их забыть, как страшный сон. Когда Миня описал мне одну сцену… Мой сын! В шесть лет! О Боже! Мне хотелось заорать, и я закрыла рот руками. Так и просидела, пока Минька рассказывал.

Обнять и приласкать сына стало страшно. Что он? Кто он? Дух? Мертвяк? Как теперь жить? Ещё эти… как их назвать – и не знаю. Животные не животные. Блин, они же мужчины, вроде. А я в комнате голышом могу ходить. Вот стыдоба. Как с этим теперь жить? Бросить Миньку с этими и уйти в общагу?

Малыш рыдал, его глазки были полны слёз. Это мой малыш! Мой сынок! И пусть его выхаживал какой-то Васятка, зубки мандрагорой мазал, отвары от колик давал – но родила-то его я! И девять месяцев ходила тоже я! Это мой сын! И всякой нечисти я его не отдам! Что же я за мать? Ребёнок попал в беду, а я бежать собралась. Помощь ему нужна. Он у меня особенный, таких больше нет! На кладбище идти – значит, на кладбище. Тем более разговаривать мне с живой женщиной.

Уже когда мы с Минькой шли к кладбищу, я спросила сына:

– Минь, а домовой – он мужчина?

– Да, – утвердительно кивнул он. – У него и семья есть. Жена и трое деток. Только он их никогда не показывает. Не положено у них. Семьи в подвалах живут.

– А он не подглядывает за мной? Ну, в ванной, например?

– Зачем? – искренне удивился сын. – Мам, домовые всегда с нами живут. Я имею в виду – с людьми. Зачем ему подглядывать? Ты как маленькая.

Я смутилась. И в самом деле. Сучок мохнатый – зачем ему подглядывать? Он и не человек вовсе. Вот Белка была бы котом – я же её не стеснялась бы. Фу, вот нагородила… Надо выбросить из головы всякую чушь.

– Пришли, – взял меня за руку Минька, когда мы шли по главной аллее. – Вон, видишь, женщина у могилки плачет. Всё помнишь?

– Конечно. Она Анжела, дочь Мила, одеяльце в первую квартиру, серьга у Ники… Минь, может, ты со мной?

– Нет, у неё дочь погибла, а ты с ребёнком подойдёшь. Нет. Я вон там посижу. Я всё увижу. – Миня направился к могиле на другой аллее.

– Здравствуйте, – подошла я к плачущей женщине. Она вздрогнула и посмотрела на меня. А до меня вдруг дошло: как это всё я ей буду говорить? «Возьмите одеяло, идите в первую квартиру»? Женщина смотрела на меня. – Дочь? – начала я. Ну, надо же было с чего-то начать.

– Да. Людмила. Осенью ещё за хлебом отправила. Она так идти не хотела. Я ещё и наругалась, обвинила её, что помогать не хочет. – Женщина не переставала плакать. – Она так дверью хлопнула. Я ей вслед ещё и отлупить пообещала. Нет мне прощения… Я убила своего ребёнка. Я ей так мало говорила, что люблю. Всё чего-то требовала: то учиться хорошо, то в музыкалку… Кому оно теперь надо? Что от этих оценок? Моменты жизни ловить надо было, а мы? Как мы живём? Поздно уже… – И её опять сотрясли рыдания.