Читать книгу Ведьмёныш - Елена Николаевна Маруфенина - Страница 4

– Нет, я почитаю, у меня уже хорошо получается. Мам, а ты мне книгу о целебных травах купишь? Только не детскую.

– Зачем врачу травы? Они таблетками лечат. – Я потрепала сына по голове. – Ты там ещё ничего не поймёшь.

– Мам, если я гоняю Белку по квартире, это не значит, что я совсем бестолковый, – насупился Минька, потом поднял на меня глаза, улыбнулся и сказал: – Я же ещё ребёнок, хоть и намного умнее остальных. Могу я побыть ребёнком? Скоро взрослая жизнь начнётся.

– Ох, сыночек, пока я рядом, ты всегда можешь оставаться ребёнком.

Чмокнув сына в макушку, я закрыла дверь. А на душе заскребли кошки. Что значат его слова: «Скоро взрослая жизнь начнётся»? Ему шесть лет – какая взрослая жизнь? Говорят, ты ребёнок до тех пор, пока живы родители. Он что-то чувствует? Со мной что-то должно произойти? Не идти в магазин? Что за паранойя?

Стукнув себя пару раз по щекам, я отправилась в магазин. Чего накрутила? Сын ничего такого не имел в виду. Просто так выразился. У него пришло осознание времени. Он просто боится взрослеть, стареть. Это возраст.

Так успокаивая себя, я пошла за покупками. Но всё же по сторонам, переходя дорогу, смотрела очень внимательно. И пару раз ждала, чтобы пропустить ещё далеко идущие машины. Мало ли – тормоза откажут. Лучше перестраховаться.

Забежала в книжный, потратила полторы тысячи на энциклопедию лечебных трав. Домой пришла без всяких приключений. Уже у подъезда совершенно успокоилась: сама себя накрутила. Сказал ребёнок – и сказал. Надо не принимать всерьёз Минькины слова. В Васятку я же не верю.

Открыв дверь своим ключом и зайдя в прихожую, услышала Минькин голосок:

– Ну и что, что ты сейчас кошка? Васятка тебя понимает. А у меня руки есть. Всё сделаем правильно, а мама поможет.

– Минь, ты с кем? – Заглянула я в кухню.

Мне на долю секунды показалось, что за столом сидел здоровый кот. Сморгнув, поняла: показалось. От яркого солнца, наверное, чёрные пятна в глазах. Замечали такое? С ярко освещённой улицы, когда заходишь в сумрачное помещение, пятна тёмные в глазах, даже иногда лица невозможно рассмотреть. Вот и у меня такое.

На кухне за столом сидели Белка и Минька. Перед ними стояли две чайные чашки.

– Ой, мама, а я не слышал, как ты зашла, – и каким-то строгим голосом проговорил куда-то в стену: – Кто-то продрых? – Потом снова повернулся ко мне и застенчиво улыбнулся: – А мы с Белочкой чай пьём.

– Даже так? И как Белке нравится? – Я перевела взгляд на кошку. Мне почудилось, что она глубоко вздохнула, затем приподнялась на лапках и принялась лакать чай из чашки. – Минь, – я подхватила Белку на руки, – он не горячий? Ну, чего ты издеваешься над кошкой? Она тебя уже боится – вон, безропотно чай лакает.

– Я её не заставлял! – возмутился сын. – Могла бы и не лакать, пусть бы так стоял.

Минька сердито соскочил со стула и ушёл в свою комнату. Пусть попсихует. Бедное животное. Я погладила Белку по мягкой шёрстке – она благодарно заурчала. Вот заметила за собой, что всё больше привязываюсь к ней. Мне всё чаще хочется её гладить. Правда, Белка, показывая свою независимость, не всегда идёт на руки. Но вот уже три ночи подряд спит со мной на кровати. Она, наверное, тоже привыкает.

Вечер прошёл спокойно. Минька дулся на меня до тех пор, пока я не показала ему книгу. Подхватив её, он счастливый умчался к себе читать, не забыв расцеловать меня.

Заглянув к нему в комнату, я увидела уморительную картину. Не поленилась, взяла фотоаппарат и потихоньку из-за двери сняла всё на камеру. Миня сидел за столом с раскрытой энциклопедией и сосредоточенно водил пальцем по строчкам, а Белка лежала на столе и следила за движением его руки. Создавалось впечатление, что она тоже читает.

Видно, я сделала это не слишком тихо – сын вздрогнул и обернулся.

– Вот, читаем, – указал он на Белку.

– Молодцы, читайте, – улыбнулась я и вышла.

Утром, позавтракав и взяв с собой семь эклеров (четыре оставила в тарелке на столе), мы отправились на кладбище. Я люблю, когда масло в них не из холодильника, а чуть подтаявшее.

Минька бежал впереди. Людей на тропинке не было, поэтому сын чувствовал себя свободно. Кладбище встретило нас тишиной, тенистыми аллеями и своим особенным запахом. Даже не знаю, как его описать. Наверное, так пахнет вечность. Не знаю, откуда у меня эта ассоциация, но вот как-то так.

Минька вдруг резко развернулся, подскочил ко мне и схватил за руку. Я даже не поняла, кого он испугался. Осмотрелась вокруг – и неожиданно на дорожке перед нами увидела старую бабку. В каком-то древнем платье (где она его только выцепила?), с грязным платком, небрежно завязанным и закрывающим лицо. Из – под платка торчал только острый подбородок синюшного цвета.

Я готова была поклясться, что секунду назад там никого не было. Ну не могла же бабка так быстро вынырнуть из-за того огромного дерева! Там шагов пять, а эта еле семенит.

Минька потянул меня в сторону, и мы обошли старуху по широкому кругу.

– Минь, ну что ты? Надо было бабушке эклер дать. Помянула бы наших, – чуть с запозданием сообразила я. Если честно, я, как и Минька, тоже сильно испугалась. И про эклеры вспомнила не сразу.

– Не нужны ей эклеры, – почему-то шёпотом ответил сын. – Она уже своё отъела.

– Чего? – не поняла я.

– Бабка страшная, говорю, – отмахнулся Минька.

Дойдя до могил родителей, я присела на лавочку. Кто её здесь поставил – не знаю. Но спасибо этому человеку. Наверное, у моих родителей были друзья или родственники, но я их из-за малолетства не помню. А когда была в детдоме, меня никто не искал. Может, кто-то из друзей лавочку поставил?

Лавка – не ребёнок, ухода не требует. Хотя за могилой кто-то ухаживал. Часто появлялись свежие цветы. Вот и сейчас в вазочке стояли ромашки. Всегда ромашки. У мамы был поклонник? И он её до сих пор любит? Как романтично.

Пока я доставала эклеры, Минька куда-то умотался. Редко он отходит от меня далеко. Я уже начала беспокоиться, когда он прибежал с двумя букетами ромашек.

– Ты где взял? – набросилась я на него. – Надеюсь, не с могил?

– Мам, – серьёзно ответил сын, – ты за дурака меня не держи. Я хоть и со странностями, но знаю, что с могил без разрешения рвать ничего нельзя. Они там, – Минька махнул рукой за спину, – у ограды растут. Букетик – Нине, букетик – тебе.

– Спасибо. А давай два бабушке поставим? – Я не взяла протянутый мне букет.

Минька насупился, силой впихнул цветы мне в руку:

– Нет, этот тебе. С кладбища ты его вынеси. Дома высушим. Ромашку ещё дня три можно будет собирать.

– Ах, так это не букет? – Я взяла цветы. – Так бы сразу и сказал. А почему именно я?

– Хотел как букет, – Миня явно расстроился. – Тебе.

– Спасибо, драгоценный мой мужчина, – улыбнулась я, зарываясь носом в цветы. – Летом пахнут.

Я достала по эклеру, мы с Минькой с удовольствием их съели. Посидели молча. С фотографий на меня смотрели два уже немолодых человека. Мама родила меня поздно – в сорок два. А в пятьдесят один они погибли.

Эти фото – всё, что от них осталось. По крайней мере, что отдали мне в детдоме. Ну, ещё счёт в банке. Ни вещей, ни дома, ни истории, как они жили.

Я никогда не плакала у могилы, а сегодня вдруг что-то накатило. Сев между памятниками, я расплакалась. Минька так и остался сидеть на лавочке.