Читать книгу Язык сердец: Покой в буре - Евгений Павлов - Страница 1

Глава 1: Камень, вода и хлеб

Дождь начался ночью, тихо, без грозовых предупреждений. К утру он не кончился, а лишь сменил такт – с частого перестука по свежей дранке крыш на размеренное, медитативное бульканье по водостокам, которые Гордий встроил в каждый дом с педантичностью маньяка. Яромир проснулся от этого звука и несколько минут просто лежал, слушая.

Шшш-ш-шшш… буль… шшш-ш-шшш… буль.

Ритм был почти дыханием. Дыханием спящего дома.

Он поднялся, натянул простую льняную рубаху – не родовую одежду с вышивкой, а грубую, сшитую здесь же, в Гавани. Шов на левом плече слегка топорщился. Яромир провёл пальцами по неровным стежкам – работа Лики, её первые попытки, когда она только училась держать иглу, не ломая её от напряжения. Он не стал его распарывать и перешивать. Пусть будет.

На кухне главного дома – того самого, с общим столом – уже пахло тёплым камнем и влажным деревом. Яромир раздул затлевшие в очаге угли, подбросил две ольховых плахи. Пламя с хрустким вздохом обняло их, отбросив на стены оранжевые тени. Он достал из закромов глиняный горшок с закваской. Она пахла жизнью – кисло, зернисто, надёжно.

И вот тогда, погрузив руки в просеянную муку, смешанную с тёплой водой и этой самой закваской, Яромир совершил своё первое за день осознанное действие: он приглушил дар.

Это было похоже на то, как закрываешь ставни в слишком солнечный день. Не наглухо – свет всё равно пробивался щелями, – но достаточно, чтобы можно было смотреть без боли. Он отодвинул в сторону тихий гул тревог, исходящий от Рёрика, спавшего в комнате над кузницей (воину всё ещё снились старые битвы). Смягчил острый, как игла хвойной смолы, фон нерешённой задачи, витавший вокруг Элиана, который наверняка уже сидел в архиве, уткнувшись в свитки. И почти полностью отфильтровал сложную, многослойную симфонию леса, которую постоянно транслировала Лика, даже когда спала.

Остался только он. Мука, липнущая к пальцам. Тёплая, податливая масса теста. И его собственное, физическое тело, в котором тянулись мышцы, стучало сердце и был пустой, простой утренний голод.

Он месил. Сначала нежно, потом с нарастающим усилием, чувствуя, как под ладонями рвутся и формируются заново клейковинные нити. Это был диалог на чистейшем языке плоти и материи. Никаких скрытых смыслов, никаких глубинных ран. Только сопротивление и его преодоление. Только превращение.

Дверь скрипнула, впустив порыв влажного воздуха и Гордия. Мастер был, как всегда, с головы до ног в призрачной пыли – то ли древесной, то ли каменной. Он сбросил мокрый плащ на крюк и тут же начал ворчать, даже не поздоровавшись.

– Опять. С самого рассвета. Как будто небу мало той кутерьмы, что у него наверху творится, так оно ещё и тут, на земле, барабанить решило. Весь резонанс в новой горне сбил. Я вчера настроил его по звону – сегодня он гудит, как простуженный медведь.

Яромир, не отрываясь от теста, уголком рта улыбнулся.

– Может, медведь и вправду простудился. Спит где-нибудь в берлоге и храпит на всю округу. Вот горн и отзывается.

Гордий фыркнул, наливая себе из крынки воду. Выпил залпом, вытер рот рукавом.

– Смешно. А знаешь, что ещё смешнее? Твой Рёрик. Опять у брода упражнялся с тем дубовым чурбаком. Весь ритм дождя перебил. Тук-тук-тук, будто дятел на железе. Теперь, слава небу, дождь этот его заглушил. Единственная польза от этой промозглой стирки.

Ворчание Гордия было ровным, почти ласковым. Оно не требовало ответа. Оно было частью утренней симфонии, таким же фоном, как шум дождя. Яромир отщипнул кусочек теста, скатал его в гладкий шар и положил в центр деревянной миски. Накрыл льняной тряпицей. Пусть подходит.

– Зерно взойдёт лучше, – тихо сказал он, глядя на полоску света в дверном проёме, где косо падал серебристый дождь. – После такого дождя. И огороды напьются всласть.

Гордий, уже копавшийся в своём бесконечном ящике с инструментами, остановился. Вздохнул. Потом, не глядя на Яромира, пробормотал:

– Да… Взойдёт. Это ты верно. И шум, хоть и мешает, но свой – земной. Не то что эта… тишина оттуда.

Он махнул рукой куда-то на север, за стену, за пределы Гавани. Словно отгонял мошкару.

Яромир на секунду замер. Какая тишина? Он автоматически приоткрыл «ставни» своего дара, настроив восприятие на то направление. И поймал его.

Вкус.

Не звук, не образ. Вкус. Как если бы лизнуть отполированный речной камень – гладко, холодно и абсолютно пусто. Ни минеральной свежести, ни памяти о воде. Просто… отсутствие.

Он моргнул, с силой прогнал это ощущение. Это было ничто. Просто усталость. Нервное эхо от вчерашнего разговора с Элианом о каких-то старых текстах. Он слишком долго был настороже, вот психика и выдавала фантомы.

– Тесто сегодня хорошее, – сказал он вслух, меняя тему. – Закваска бодрая.

Гордий что-то буркнул в ответ, уже погружённый в проверку зубьев пилы. Яромир подошёл к печи, заложил в неё дров, открыл заслонку. Через несколько минут из глубины уже плыл ровный, сухой жар. Он поставил чугунок с водой на край, чтобы согрелась.

И пока вода нагревалась, а тесто подходило под тряпкой, он стоял у приоткрытой двери и смотрел, как дождь стекает с крыши кузницы ровными, блестящими струйками. В одной из луж у порога прыгали пузыри от капель.

Здесь было хорошо. Просто. Настояще.

Он поймал себя на мысли, которая пришла беззвучно, целиком, как спелое яблоко, падающее с ветки: Это и есть оно. Счастье. Не яркое, не кричащее. Тихое, как этот дождь. Как ворчание Гордия. Как пузыри в луже.

Он взял с полки кусок хозяйственного мыла, начал оттирать от пальцев засохшее тесто. Вода в чугунке была уже тёплой.

И где-то на самой границе восприятия, как забытый звук, всё ещё висел тот самый вкус пустоты. Холодный. Гладкий. Совершенно безразличный.

Яромир сознательно повернулся к нему спиной и принялся формовать хлеб.