Читать книгу Язык сердец: Покой в буре - Евгений Павлов - Страница 3

Архив пах стариной. Не затхлой, гнилостной, а благородной – смесью вощёной кожи, высушенных трав (разложенных Элианом по углам против моли), старой бумаги и каменной пыли. Воздух здесь был неподвижным, вечным, как в гробнице забытого фараона, и Элиан дышал им с наслаждением аскета.

Он сидел за длинным дубовым столом, сооружённым Гордием по его бесконечным спецификациям: без единого железного гвоздя, с выдвижными ящиками и углублениями для чернильниц. Перед ним, закреплённый костяными зажимами, лежал свиток. Не древний раритет из его прежней коллекции, а нечто куда более интересное – свежая копия, привезённая недельной давности бродячим торговцем скотом с дальнего севера.

Элиан водил пальцем по строке, шепча слова вслух. Его голос, обычно сухой и резкий, здесь, среди книг, обретал почти певучесть.

– «…И душа, очищенная от шрамов воспоминаний, обретает гладкость камня в реке, над которым воды скользят, не оставляя следов…»

Он откинулся на спинку стула, снял очки – простые, в железной оправе, которые сам же и отковал. Глаза, уставшие от тонкой работы, видели не каменные своды погреба, а идеальный, геометрически безупречный образ: человеческая психика как многоугольник. Каждая травма – острый угол. Каждое болезненное воспоминание – неровность. И вот является мастер (Велегор, именуемый здесь «Благодетелем») и… что? Срезает углы? Шлифует? Нет. Судя по контексту, он переплавляет. Превращает колючий, неправильный многогранник в идеальную сферу. Гладкую. Нецепляющуюся.

«Элегантно, – подумал Элиан с профессиональной холодностью. – Чудовищно, но элегантно. Насилие, доведённое до уровня искусства».

Он сделал пометку на отдельном листе своим убористым, угловатым почерком: «Гипотеза: метод не стирание, а тотальная реструктуризация. Боль не уничтожается, а изолируется в отдельный, недоступный сознанию контур. Вопрос: как удерживается целостность личности?»

Дверь в архив не скрипнула. Она просто перестала быть закрытой. В проёме возник Ворон. Он не вошёл, а как будто материализовался из тени коридора – беззвучно, без сквозняка, без предупреждения. На нём была обычная серая посконная рубаха и штаны, в которых он мог быть кем угодно – батраком, паломником, нищим. Только глаза, быстрые и всевидящие, выдавали в нём нечто иное.

Элиан даже не вздрогнул. Он привык.

– Доклад, – произнёс Ворон. Его голос был ровным, без интонации, как чтение списка припасов.

Элиан кивнул, отложив перо.

– В четырёх днях пути к северо-востоку – поселение, которое они теперь называют «Приютом». Население: около ста душ. Все – последователи. Никаких видимых укреплений. Никакой стражи. Никаких следов насилия или принуждения.

– Признаки? – уточнил Элиан.

– Признаки «исцеления» налицо. Люди спокойны. Улыбчивы. Работают размеренно. Дети не бегают, не кричат. Играют в тихие игры. Старики не ворчат. – Ворон сделал микроскопическую паузу. – На всей территории нет ни одной собаки. Кошек – тоже. Птицы не поют. Они сидят на ветках и… смотрят.

Элиан заинтересованно приподнял бровь. Это была деталь.

– Животные тоже подвержены эффекту?

– Неизвестно. Ушли. Или их убрали. Шума нет. Вообще. Даже кузница, если она там есть, должна работать бесшумно. Я не стал приближаться. Почва… не принимает следов. Сознательно. Как будто само место стремится к чистоте.

– Фасцинант, – прошептал Элиан. Его ум уже строил модели: геомагия? Массовое поле подавления эмоций? – Продолжайте наблюдение. Особенно за линией снабжения. Если они что-то потребляют извне…

– Они не потребляют, – перебил Ворон. Редкость для него. – Или потребляют очень мало. Огороды ухожены, но малодоступны для обзора. Дым от очагов почти невидим. Я взял образцы воды из ручья ниже по течению. Без вкуса, без запаха.

Он шагнул в комнату, положил на край стола маленький, тщательно запечатанный пузырёк. Вода внутри была кристально чистой, мертвенно-прозрачной.

Элиан взял пузырёк, поднёс к свету масляной лампы.

– Любопытно. Спасибо.

Ворон кивнул, но не ушёл. Его взгляд скользнул по разложенным свиткам, остановился на том самом, что лежал перед Элианом.

– Новое? – спросил он. Вопрос был делом вежливости. Он уже всё прочёл краем глаза.

– Трактат, приписываемый школе Велегора. Философское обоснование его методов. – Элиан не мог удержаться от лекторского тона. – Послушайте: «Шрамы памяти суть крючья, за которые цепляется страдание. Удали крючья – и страдание соскользнёт, как мокрая ткань с гладкого стекла». Поэтично, не правда ли?

Ворон молчал секунду. Потом произнёс, глядя куда-то поверх свитка, в пространство:

– Гладкое стекло не цепляется ни за что. Его легко унести течением. Или разбить.

Элиан медленно опустил пузырёк. Слова Ворона, простые и грубые, вдруг выстроились в умозрительную модель, которую он сам упустил. Он видел изящное решение уравнения – сферическую психику в вакууме. Ворон видел последствия в реальном мире.

– Вы полагаете, это делает их уязвимыми? – спросил Элиан, и в его голосе впервые зазвучал не только академический интерес.

– Это делает их предсказуемыми, – поправил Ворон. – И зависимыми от источника этой… гладкости. Нет крючьев – нет и зацепок за реальность. Нет ярости, чтобы драться. Нет страха, чтобы убежать. Нет тоски по дому, чтобы вернуться. Идеальные подданные. Идеальные жертвы. Информация к размышлению.

Он повернулся и растворился в коридоре так же бесшумно, как и появился. Дверь закрылась сама собой.

Элиан остался один в тишине архива. Он снова взял пузырёк, потряс его. Вода внутри не образовала пузырьков, не замутилась. Она была идеально однородной.

«Гладкое стекло, – повторил он про себя слова Ворона. – Унести течением».

Он положил пузырёк рядом со свитком. Контраст был поразительным: пожелтевший пергамент с выцветшими чернилами, полный сложных метафор о душе, – и вот эта капля безжизненной, чистой жидкости. Оба были об одной и той же вещи.

Элиан снова надел очки, взял перо. Но рука не слушалась. Вместо того чтобы делать пометки, он просто сидел и смотрел на пламя лампы, отражающееся в стеклянной стенке пузырька. Оно горело ровно, холодно, без трепета.

Впервые за много лет чистая, безупречная логика фактов не приносила ему удовлетворения. Она оставляла на языке тот самый привкус. Привкус пустоты.