Читать книгу Язык сердец: Покой в буре - Евгений Павлов - Страница 5

Вечерний костёр в Гавани был больше, чем просто источником тепла и света. Он был центром притяжения, живым сердцем, вокруг которого сходились нити дня. Гордий, закончив правку пилы, сбросил опилки с колен и пододвинулся ближе к жарку. Элиан вышел из архива, неся с собой лёгкий запах пергамента и притираний для книг. Рёрик притащил свежее полено и с привычной лёгкостью расколол его на колоде у огня, под одобрительные взгляды ребятишек, которые тут же расхватали щепки для своих поделок. Даже Ворон занял место в кольце света – не в центре, а на границе тени, откуда было видно всё и всех.

Яромир принёс из кухни котелок с похлёбкой – густой, наваристой, пахнущей дымком и кореньями. Общее молчаливое ожидание, хруст хлеба, звук ложек о глиняные миски – это был ритуал. Ритуал общности.

«Исцелённые» – Арен и женщина по имени Сера – сидели рядом на принесённом для них бревне. Они ели аккуратно, без жадности, но и без особого удовольствия. Процесс. Их присутствие вносило лёгкий, почти неуловимый диссонанс. Как если бы в слаженный хор вкрался голос, поющий в чуть другой тональности.

Первым нарушил тишину Арен. Отложив пустую миску, он сложил руки на коленях и оглядел собравшихся.

– У вас хорошо, – сказал он. Голос был тёплым, одобряющим. – Видна работа. Видно… усилие.

Гордий хмыкнул, не глядя на него:

– Усилие – оно всегда видно. Иначе это не работа, а халтура.

– Именно, – кивнул Арен, как будто получил подтверждение глубокой мысли. – Но разве не утомительно? Стремиться к идеалу, который никто, кроме вас, не оценит в полной мере?

Гордий медленно повернул к нему голову. В глазах мелькнула опасная искра.

– Я делаю не для оценки. Я делаю, потому что иначе не могу. Кривая линия режет глаз. Слабая связка предаёт в момент нагрузки. Это закон.

– Закон мастера, – согласился Арен. – Но ведь закон может быть и иным. Можно найти покой в принятии несовершенства. Или вовсе упразднить само понятие «несовершенство». Освободить ум от этой гонки.

Гордий смерил его долгим взглядом, полным глубочайшего, неподдельного презрения к такой ереси, и пробормотал что-то невнятное про «сопливые философии», отвернувшись к костру.

Арен не обиделся. Он перевёл взгляд на Элиана.

– Вы храните знания. Собираете их, как драгоценные камни. Но ведь мир полон противоречий. Каждый новый свиток может опровергнуть старый. Разве не мучительно – вечно сомневаться, вечно искать и никогда не найти окончательной истины?

Элиан поправил очки. В его позе появилась лёгкая защитная напряжённость.

– Сомнение – двигатель познания. Истина – не точка, а путь. Тот, кто уверен, что нашёл её, перестаёт видеть мир.

– Прекрасная метафора, – сказал Арен почти с нежностью. – Путь. С постоянными камнями под ногами, рытвинами, непогодой. А можно обрести истину как тихую комнату. И сидеть в ней, где сухо, тепло, и ничто не тревожит. Не соблазнительно?

Элиан не ответил. Он взял свою кружку и сделал глоток чая, но взгляд его стал отстранённым, внутренним. Он думал над вопросом. И это было опаснее, чем гнев.

Потом очередь дошла до Рёрика. Воин как раз заглотнул похлёбку, громко чавкая, и собирался рассказать что-то смешное про то, как Ларс сегодня чуть не отрубил себе палец. Арен посмотрел на него с мягким, почти отеческим участием.

– Вам тяжелее всех, – тихо сказал он. И в тишине, внезапно наступившей, эти слова прозвучали громко, как удар колокола. – Вы прожили жизнь, измеряя её силой удара, остротой стали, числом врагов, которых положили на землю. А здесь… здесь вам приходится измерять её числом расколотых поленьев или удачно исправленных ошибок мальчишки. Разве это не унизительно? Не больно – помнить каждое лицо, каждый крик, который вы больше не услышите?

Рёрик замер. Ложка в его руке осталась на полпути ко рту. Лицо, только что расплывавшееся в улыбке, стало каменным. По жилам пробежала старая, знакомая дрожь – предвестник ярости. Но ярость не пришла. Пришло что-то другое. Что-то, что Арен назвал своим именем: стыд. Стыд за то, что его мастерство, его суть здесь были не нужны. И стыд за то, что он иногда, в самые тёмные ночи, тосковал по этой простоте – по ясности боя, где враг есть враг, и нет этих мучительных вопросов.

Он опустил ложку. Глаза его потемнели.

– Не твоё дело, – прохрипел он. – Что у меня в голове.

– Простите, – поклонился Арен, и в его извинении не было ни капли покорности. – Я лишь хотел сказать, что есть способ не помнить. Не тосковать. Не стыдиться. Это милосердие.

И вот тогда Рёрик, пытаясь сбросить тягостное давление этого разговора, сделать его обычным, бытовым, громко хохотнул. Он хлопнул себя по колену, обвёл всех взглядом, ища поддержки.

– Да ну вас! Идём лучше про медведя того послушаем, что Гордий слышал! – его смех был искусственным, натужным, но он был. Звук живой, шершавой, человеческой попытки отстоять своё право на радость.

Арен посмотрел на этот смех. Не осуждая. С лёгким, благосклонным сожалением, с каким взрослый смотрит на ребёнка, устроившего истерику из-за сломанной игрушки.

И тихо, так тихо, что слова едва перекрыли треск поленьев, произнёс:

– Зачем так громко? Разве тишина не прекраснее? Ваш смех – это напряжение. Расслабьтесь.

Смех Рёрика оборвался на полуслоге. Получился короткий, удушливый звук, похожий на всхлип. Он сидел, широко раскрыв глаза, и смотрел на Арена. Не с яростью. С ошеломлённым, леденящим душу пониманием. Он понял, что этот человек не шутит. Не провоцирует. Он искренне предлагает отказаться от смеха. От усилия. От самой жизни в её понимании Рёриком.

Воцарилась тишина. Но это была не мирная тишина довольства. Это была тяжёлая, густая тишина, в которой слишком громко звучало потрескивание огня и слишком отчётливо билось сердце каждого. Даже дети притихли, чувствуя взрослую, незнакомую опасность.

Яромир, наблюдавший всю сцену, почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он видел, как вопросы Арена, точные как иглы акупунктуры, находили самые больные точки. Он видел замешательство Элиана, ярость Гордия, шок Рёрика. И он не знал, что сказать. Его дар, всегда подсказывавший нужные слова для исцеления, молчал перед этой ровной, непроницаемой гладью.

Он лишь поднялся, собрал миски.

– Поздно, – сказал глухо. – Завтра много работы.

Фраза прозвучала жалко, побеждённо. Это была не концовка разговора, а бегство.

Люди стали расходиться. Арен и Сера поднялись последними. Они поклонились угасающему костру, как гости, поблагодарившие за ужин, и ушли в предоставленную им сторожку.

У костра остались только свои. Рёрик сидел, уставившись в угли, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Гордий что-то яростно чинил каким-то крошечным инструментом, не глядя на работу. Элиан смотрел в ночное небо, но взгляд его был пустым, направленным внутрь.

Яромир стоял, прислонившись к столбу навеса, и смотрел на тёмный прямоугольник двери сторожки. Оттуда не доносилось ни звука. Ни храпа, ни шёпота, ни скрипа кровати. Абсолютная тишина.

Тишина, которая, как сказал Арен, была прекраснее смеха.