Читать книгу Язык сердец: Покой в буре - Евгений Павлов - Страница 6

Лес ночью был не тихим. Для Лики он грохотал симфонией. Шёпот сока, поднимающегося по спящим стволам. Нетерпеливое бормотанье ручья подо льдом. Тихое поскрипывание ветвей, спорящих с ночным ветерком. Даже сонное дыхание медведя в дальней берлоге – всё это складывалось в огромный, живой, нестройный хор. Обычно она умела отстраняться, находить в этом шуме знакомые голоса, как в толпе на рынке узнаешь речь земляков. Сегодня хор звучал фальшиво.

Она бежала не по тропе, а сквозь чащу, как делала в старые дни, когда любое человеческое присутствие было иглой в мозг. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за платье. Она не чувствовала ударов. Она чувствовала, как затихает лес по мере её продвижения вглубь. Не естественная ночная тишина, а та самая, гладкая и холодная. Та, что шла за Ареном и Серой, как шлейф.

Она добежала до своего старого места – расщелины меж двух гранитных плит, поросших мхом, где когда-то скрывалась от мира. Задыхаясь, прижалась лбом к холодному камню. И попыталась сделать то, что всегда помогало: раствориться.

Она выпустила щупальца своего дара, позволила им растечься по корням, подземным водам, спящим почкам. Искала утешение в древней, неторопливой мудрости земли.

И земля ответила. Но не утешением.

Оттуда, с севера, от края её восприятия, шла волна. Не звуковая. Не волна боли или радости. Это было похоже на то, как если бы огромное, невидимое лезвие медленно проводили по самой ткани реальности, и на месте разреза оставалась… гладкость. Абсолютная. Мёртвая.

Она увидела это образами, как всегда: невысокий холм, поросший молодым ёрником. Всё на нём было живо. Мышиная возня в корнях. Ссора двух соек из-за шишки. Гордость одинокого дубка, тянущегося к солнцу. И вот по холму проходит оно – нечто бесформенное, беззвучное. И останавливается.

И начинается исчезновение.

Не смерть. Смерть была бы яростной, горькой, полной протеста. Это было стирание. Мыши переставали драться и замирали, глядя в пустоту. Сойки замолкали на полуслове и садились на ветку, сложив крылья. Дубок… дубок оставался стоять. Но его тихая, древесная радость от весеннего сока угасала, замещаясь ничем. Он становился просто вертикальным куском дерева. Функцией без сути.

Волна продвигалась дальше. За холмом была деревня. Лика не видела людей, но чувствовала их: усталость дровосека, ворчание старухи у очага, первую влюблённость девицы на выданье. И вот волна накрывала дома. И все эти чувства, все эти сложные, колючие, прекрасные узоры жизни – сглаживались. Стирались. Превращались в ровное, безэмоциональное существование.

Это было не насилие. Это было милосердие. Самое чудовищное, что она могла вообразить.

Она отшатнулась, как от огня. Сердце колотилось где-то в горле. Лес вокруг неё, её лес, её последнее убежище, дышал сдавленно, словно и его коснулась эта ледяная ладонь.

«Они здесь, – поняла она. – Они не ушли. Их тишина здесь. Она впитывается в землю, в воздух, в воду родника. Она ждёт».

Ей нужно было предупредить. Кричать. Но кто её услышит? Рёрик слушает только язык силы. Элиан – язык логики. Гордий – язык камня и дерева. Ворон… Ворон услышит, но не поймёт, потому что это нельзя понять умом. Это можно только почувствовать нутром, всем своим существом, как чувствует она.

Яромир. Только Яромир.

Она ненавидела эту мысль. Ненавидела свою зависимость от его понимания. Но другого выхода не было. Она должна была заставить его увидеть.

Она села на землю, скрестив ноги, прижала ладони к влажному мху. Закрыла глаза. И начала делать то, чего не делала никогда сознательно – не просто чувствовать, а проецировать. Направлять в спящее сознание Яромира не слова, а сам образ. Ужас гладкости. Небытие чувств.

Она вложила в этот импульс всю силу своего страха, всю ясность видения, всю свою любовь к шумному, несовершенному, живому миру, который кто-то хотел выскоблить до стерильного блеска.

***

Яромир спал беспокойно. Ему снился странный сон. Он стоял посреди Гавани, но все дома были сделаны из прозрачного, идеального стекла. Внутри них люди двигались, улыбались, работали. Но не было ни звука. Ни запаха хлеба. Ни смеха. Он видел Рёрика за стеклянной стеной – тот медленно раскалывал стеклянное полено, и лицо его было спокойным, пустым. Яромир стучал по стеклу, кричал, но его собственный голос не издавал ни звука.

И тут сквозь стекло, из самой глубины сна, просочилось другое видение. Не его. Чужое, дикое, пронзительное от ужаса. Картина холма, где жизнь превращалась в выставку чучел. Ощущение ледяного лезвия, режущего по душе мира.

И голос. Не голос – вопль, вывернутый наизнанку, от которого застывала кровь:

– Остановись! Он не человек! Он – дверь!

Яромир проснулся с одышкой, в холодном поту. Сердце колотилось. В ушах ещё стоял тот беззвучный крик. Лика. Это было послание Лики. Чистый, нефильтрованный ужас.

Он сел на кровати, пытаясь отдышаться. Разум, уже проснувшийся, начал анализировать. Лика напугана. Её дар, всегда гиперболизировавший угрозы, нарисовал ей апокалиптическую картину. Она видит в Арене и Сере монстров. Но они не монстры. Они жертвы. Они пришли с миром. Они лишь демонстрируют другой путь – ошибочный, да, но не злой. Лика паникует, потому что её восприятие не справляется с их аномальной тишиной. Её нужно успокоить. Объяснить. Защитить от её же страхов.

Он собрал в кулак всё своё спокойствие, всю свою тёплую, разумную уверенность. Ту самую, которая склеила их когда-то. И послал ей ответный импульс. Не слова. Чувство. Тяжёлое, тёплое, убаюкивающее одеяло уверенности: «Всё хорошо. Я здесь. Они не опасны. Мы в безопасности. Твои страхи – лишь тени. Успокойся. Я всё контролирую».

Он вложил в этот импульс всю свою любовь и всё своё снисхождение к её «дикарской», обострённой чувствительности. И отпустил его в ночь, в лес, туда, откуда пришёл крик.

***

В расщелине Лика почувствовала этот ответный толчок. Она ждала прозрения. Ужаса. Гнева. Любого живого, горячего чувства. Она получила успокоение.

Это было похоже на то, как если бы она, истекая кровью, кричала о пожаре, а ей в ответ нежно помазали рану мёдом и сказали: «Не кричи, милая. Тебе это только кажется».

Её собственный страх, острый и реальный, натолкнулся на эту гладкую, непроницаемую стену уверенного спокойствия. И разбился.

Она поняла всё.

Он не услышал её. Он не захотел услышать. Он услышал лишь её панику – симптом – и поспешил устранить симптом, не вникая в причину. Он был так уверен в своём понимании, в силе своего дара, в правильности своего пути, что её истина, её видение стали для него всего лишь «тенью», которую нужно развеять.

Он перестал слушать лес. Перестал слушать её. Он слушал только себя. Свою правоту.

Медленно, будто состарившись за минуту, она поднялась. Стеклами были её глаза. В груди – та самая ледяная гладкость, которую она пыталась ему показать. Он сам вложил её туда.

Она посмотрела в сторону Гавани, где в одном из домов спал человек, считавший себя целителем. И разорвала то, что считала нерушимым. Тончайшую, незримую нить эмпатической связи, что всегда тянулась между ними. Ниточку доверия.

Звука не было. Только ощущение пустоты, резкой и окончательной, как ампутация.

Теперь она была абсолютно одна.

Лика повернулась и ушла вглубь леса. Не бегом. Твёрдым, безжизненным шагом. Туда, где не было ни гладкой тишины Велегора, ни слепой уверенности Яромира. Туда, где был только древний, равнодушный шум умирающего мира.