Читать книгу Язык сердец: Покой в буре - Евгений Павлов - Страница 2

Дождь к полудню сбавил прыть, превратившись в моросящую дымку, которая висела в воздухе, серебря каждую ветку и травинку. Именно в такую погоду, как говаривал Рёрик, «руки не скользят, и пот не заливает глаза». Идеально для урока.

Он стоял на расчищенной площадке у кузницы, где Гордий разрешил устроить «учебный полигон». Перед ним – шесть пар глаз. Не солдат. Дети. Самый старший, Ларс, лет четырнадцати, уже пытался гнуть плечи в доспехе из подручного тряпья. Самой младшей, Мирель, было семь, и она с трепетом смотрела на груду поленьев, как на неприступную крепость.

Рёрик держал в руках не боевой топор, а широкий, потёртый колун – инструмент простой и беспристрастный.

– Так, – начал он, и голос у него прозвучал неестественно громко, как будто он обращался не к кучке ребятни, а к построенному отряду на другом берегу реки. – Сегодня… будет про дрова.

Ларс разочарованно вздохнул. Мирель просияла: дрова – это что-то знакомое, домашнее.

Рёрик игнорировал и вздох, и улыбку. Он подошёл к первому полену, поставил его на широкий, вросший в землю чурбак.

– Дело не в силе, – сказал он, и это была первая из многих заученных фраз, которые Яромир когда-то вбил ему в голову. – Дело в… понимании дерева.

Он провел рукой по срезу, показывая годичные кольца. Пальцы, знавшие только вес рукояти и сопротивление плоти в бою, двигались неуверенно.

– Вот тут… рыхлее. Это весенний рост. Рубишь тут – легче пойдёт. А вот тут – плотнее, летняя древесина. Тут упрёшься.

Он взял колун, встал в стойку – автоматически, как делал тысячу раз, но теперь эта стойка выглядела нелепо перед безобидным поленом. Он сделал неглубокий, контролируемый взмах. Топор вошёл в рыхлое кольцо с мягким хрустом. Полено раскололось на две почти ровные половины.

– Вот, – Рёрик выдохнул, откладывая колун. – Теперь ты.

Ларс шагнул вперёд, важно принял из рук учителя инструмент. Слишком высоко занёс, ударил со всей дури – и промахнулся, вонзив лезвие в чурбак. Полено лишь подпрыгнуло и упало в грязь. Среди детей прокатился сдержанный смешок. Ларс покраснел до корней волос.

– Не… не получилось, – пробормотал он.

Рёрик смотрел на него. Внутри всё сжалось в стальной пружинный комок. Старая ярость, знакомая и почти родная, просилась наружу: «Бездарь! Руки не из того места! Да я бы тебя за такой удар…» Он загнал её обратно, вглубь, где она зашипела, как раскалённое железо в воде.

– Полено… живое, – сказал он натужно, выдирая из себя слова. – Его не победить надо. Его… уговорить.

Он поднял полено, смахнул грязь, снова поставил. Положил руку Ларса на рукоять, свою поверх.

– Не рубишь. Направляешь. Вес топора сам всё сделает. Почувствуй.

Вместе они сделали плавный, несильный взмах. Лезвие чисто вошло в намеченное кольцо. Полено развалилось.

Ларс повернулся к Рёрику с таким восхищением, будто тот только что расколол скалу. Рёрик отвёл взгляд, кивнув к следующему ребёнку.

Урок продолжался. Стоны, смех, крики «ой, почти!», шуршание стружек под ногами. Рёрик двигался среди них, как тяжёлый, добродушный медведь, поправляя хватку, показывая движение. Когда дошла очередь до Мирели, он даже не дал ей колун – просто позволил поставить маленькие ладошки поверх своих и всем телом ощутить вибрацию удара, который расколол тонкую лучинку. Она засмеялась от восторга, и этот смешок – звонкий, чистый – на мгновение растопил что-то ледяное у него внутри.

Именно в этот момент, когда Рёрик на секунду расслабился, позволив уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки, Ларс, отложив свой колун, спросил. Не со зла. С искренним, подростковым любопытством, которое режет глубже любого клинка.

– Рёрик, а зачем вообще колоть? Если можно попросить Элиана? У него же там, в свитках, наверняка есть заклятье. Щёлкнет пальцами – и поленница готова. Или… или духа лесного позвать, чтобы он деревья сам ломал.

Рёрик замер. Всё внутри него, только что начавшее оттаивать, снова схватилось льдом. Заклятье. Дух. Слова, от которых его собственная, простая, честная сила вдруг становилась ненужной. Грубой. Примитивной. Как его урок сейчас – ненужной игрой перед лицом настоящей магии.

Он открыл рот, но не нашёл слов. В горле встал ком. Он видел, как улыбка сбегает с лиц детей, как они чувствуют его замешательство. Он был воином. Он умел отвечать на вызов сталью, рёвом, давлением. Но на этот тихий, логичный вопрос – нет.

– Потому что…

Голос прозвучал сзади. Спокойный, тёплый, как жар от только что истопленной печи. Яромир стоял на пороге кузницы, опираясь о косяк. В руках он держал свежеиспечённую, ещё дымящуюся краюху хлеба – того самого, что месил утром.

Все взгляды перешли на него. Рёрик почувствовал странное облегчение и жгучую досаду одновременно.

Яромир отломил от краюхи кусок, подышал на него.

– Потому что тепло от дров, расколотых своими руками, – другое, – сказал он, глядя не на Ларса, а на Рёрика. Как будто объяснял именно ему. – Заклинание даст тебе жар. Сухой, эффективный. Он согреет тело. А труд… – он сделал шаг вперёд, протянул хлеб Рёрику, – труд даёт уют. В нём есть твой пот, твоё терпение, твоя намеренная медлительность. Ты вкладываешь в эти дрова часть своего дня. И когда они горят, они отдают не просто тепло. Они отдают твоё время, превращённое в огонь. Заклинание такого не умеет.

Рёрик взял хлеб. Он был тяжёлым, душистым, живым. Тепло от него проходило сквозь кожу ладоней прямо в грудь, растапливая тот ледяной ком. Он кивнул. Неловко, сгорбленно. Слова Яромира были правильными. Мудрыми. Теми самыми, которые он сам никогда бы не нашёл.

– Да, – хрипло выдавил он. – Что он сказал.

Дети, удовлетворённые ответом, снова зашумели, принялись за свои чурбаки. Мирель уже тащила следующую лучинку. Кризис миновал.

Яромир присел рядом на сложенные брёвна, отломил себе кусок хлеба. Они молча жевали. Дождь-дымка оседал на ресницы.

– Хороший хлеб, – наконец сказал Рёрик.

– Закваска удалась.

– Урок… тоже вроде удался.

Яромир посмотрел на него. Взгляд был мягким, но что-то в нём – какая-то отдалённая, эхо-боли – дрогнуло.

– Они учатся не колоть, Рёрик. Они учатся создавать. А ты их учишь. Это важнее любой магии.

Рёрик кивнул снова. И в этот раз в кивке была не только благодарность. Была тоска. Потому что «учить создавать» – это не то же самое, что «защищать, круша». Первое было мирным. Второе – ясным, как удар топора. В нём не было сомнений.

А сомнения, как этот назойливый моросящий дождь, уже просачивались внутрь, под толстую кожу, к самому сердцу, которое всё ещё помнило ритм боя, а не ритм размеренной, безопасной жизни.