Читать книгу Чумная голова - Илья Сергеевич Ермаков - Страница 5

Сын: Берегите воду – пейте пиво! (Девиз дублинского клуба любителей пива «Guinness», 1935 г.).

Экспозиция: Российская Федерация. И-кий район. Город И. Ночь. Частный дом. Крыльцо. Во дворе в свете луны блестит вода в бассейне с подсветкой. Пробравшись через приоткрытую дверь дома, выбегает кошка породы сфинкс по имени Клеопатра, сокращенно Клео. На крыльце стоят пластиковые садовые коричневые кресла и кругленький столик. Воздух наполнен ночной прохладой. У горящих желтых фонариков кружится рой мушек. Трава на участке покрыта блестящей росой. Два человека, отец и сын, сидят на крыльце в креслах с высокими стаканами, наполненных пивом.

Описание отца: Поседевший рослый мужчина 55-ти лет с пивным животом. Обвислые щеки и лицо, покрытое мелкими морщинками. На нем висят черные трико и серая футболка с пятном от томатного соуса на левой стороне груди, напоминающее огнестрельную рану. Зеленые усталые глаза и сухая кожа рабочих рук.

Описание сына: Высокий молодой юноша 20-ти лет, полный бодрости и энергии. Блестящие зеленые глаза, стройное спортивное тело, каштановые короткие непослушные волосы и заостренные черты лица. Серые шорты и черная толстовка, накинутая на голое тело.

Отец: Вот это по-нашему! Присаживайся, давай скорее. И дай уже мне мое пиво! Во рту пересохло.

Сын: Держи, пап.

Отец: Спасибо, Вергилий. Курить будешь?

Сын: Не сегодня.

Отец: Как знаешь, как знаешь… Ты же курил?

Сын: Я и сейчас покуриваю, но реже.

Отец: Понял, мое дело предложить. Настаивать не буду.

Сын: За что пьем?

Отец: За те редкие минуты, когда мы вот так можем посидеть с тобой на воздухе, выпить по стакану пивка (чуть не сказал: «для научного рывка») и просто насладиться ночной летней тишиной.

Сын: Это настоящий тост, пап!

Отец: Тогда выпьем за него!

Сын: И Клео пришла!

Отец: Пусть присаживается на ступеньку рядом с нами. Вот так. Никогда бы не подумал, что смогу потерпеть кошку в своем доме.

Сын: Почему же в итоге потерпел?

Отец: Не знаю. Она хотя бы вонь не разносит. Живет и живет. Но, признаюсь, я не люблю котов. Всегда их гонял с участка прочь.

Сын: Да-да, пап. Вечно выбегал посреди ночи и шугал их. Мы с мамой всегда смеялись над этим. Такой грохот стоял! Ты постоянно прерывал их брачные игры.

Отец: Прекрасное пиво! Сейчас почти не осталось настоящего пива. В магазинах одно фуфло продают – жалкая пародия на пиво!

Сын: Тебя это оскорбляет?

Отец: Еще как! Раньше было гораздо лучше… да…

Сын: Мне нравится эта тишина. Здесь так спокойно становится под вечер.

Отец: Не замерзнешь?

Сын: Нет, порядок.

Отец: Ты всегда был горячим парнем, ха-ха!

Сын: Перестань!

Отец: Хм, ладно, рассказывай. Что там у тебя на ближайшие планы?

Сын: Учеба. Ты же все знаешь, так зачем спрашивать?

Отец: Я замечаю, что в последнее время ты невесело отзываешься об учебе. Что-то не так?

Сын: Не знаю…

Отец: Вергилий, ты же знаешь, что можешь рассказать мне все. Не уходи от разговора. Расскажи, я выслушаю.

Сын: Это сложно, пап. Ты меня…

Отец: Не пойму? Думаешь, я настолько стар, что не смогу понять твои юношеские проблемы? У тебя сейчас сложный возраст. Ты вступаешь в самостоятельную взрослую жизнь, и я хочу помочь, если могу это сделать. Так, в чем проблема? Что-то не так с учебой?

Сын: С учебой все нормально. Я отличник. И все успеваю. Долги не хватаю.

Отец: Рад это слышать! Мать очень тобой гордится!

Пауза.

Отец: Что не так?

Сын: Все ведь… дело в ней…

Отец: О чем ты, Вергилий?

Сын: Почему вы расстались, пап? Я знаю, что это не мое дело, но я никак не пойму. Мне всегда казалось, что ваш разъезд случился на ровном месте. Вы даже не ругались никогда друг с другом. Что произошло?

Отец: Видишь ли, Вергилий, я с твоей мамой познакомился примерно в твоем возрасте. Нам было комфортно друг с другом. Мы привыкли друг к другу, а оттого и поженились. А потом и ты появился. Но время шло, мы стали анализировать жизнь друг друга. Возможности. Вот, что стало причиной. Упущенные возможности.

Сын: Упущенные возможности?

Отец: Выбирая что-то, ты так или иначе отказываешься от всего другого.

Сын: Альтернативы исключают друг друга (Слова одного мудреца).

Отец: Верно! Верно! Так и получилось со мной и твоей мамой. Нам было просто… очень комфортно друг с другом, поэтому мы и оставались вместе. Но в этой самой точке комфорта, в этой точке привыкания друг к другу, мы и застряли с ней. И в нашей жизни не было никакого движения. Твоя мама не хотела застревать, а я не мог стать ей трамплином для толчка перед прыжком. Только мягкой опорой, на которую она сможет приземлиться в случае падения. Понимаешь, о чем я, сынок?

Сын: Вы решили… выйти из зоны комфорта?

Отец: Если быть честным, то это она так решила. Твоя мама неожиданно поняла, что у нее только одна жизнь. Понимаешь? Эта мысль изо дня в день сводила ее с ума. Одна жизнь. И вот она. Она выбрала ее слишком рано. Слишком быстро. И выбрала слишком удобную и комфортную жизнь.

Сын: И что ей в этом не нравилось?

Отец: Вечная стабильность. Нет роста. Понимаешь, она не прожила первую часть жизни так, как хотела. Она сразу перешла в ту стадию, когда человек замедляется, заземляется и выбирает комфорт и покой. У нее все это было с самого начала. Она ничего не видела, нигде не была, ничего не достигала. Она вдруг поняла, что такая жизнь не для нее. И у нее появились амбиции. Вернее, у нее они всегда были. Но она их старательно сдерживала.

Сын: Сдерживала амбиции?

Отец: Да, даже когда мы поженились, я понимал, что она кладет на алтарь слишком многое. У нее тогда были зачатки великолепной карьеры. Но она отказалась от переезда. Она осталась со мной. И согласилась на твое появление.

Сын: И что сломалось потом?

Отец: Не сломалось. Оно… просто все стало так, как должно было быть с самого начала. Твоя мама, осознав скоротечность жизни, рванулась к большим вершинам. Она сказала себе: «я не хочу упускать момент». И она его не упустила. И тебе желает того же. Твоя мама не из тех женщин, которые согласятся на пожизненную роль домохозяйки. Даже если это будет привлекательная и красочная жизнь «американской домохозяйки». Нет, она не такая. Она выбрала карьеру и личные амбиции в жизни, которые никогда бы не реализовала останься здесь со мной. Поэтому она и уехала, когда ты стал достаточно взрослым. А я… понимаешь, под старость жизнь такая гадость («Евгений Онегин», А.С. Пушкин 1823 г.), вот я и не хочу ничего менять. Не такой я сильный для этого. Я уже стар. У меня есть моя «баранка». И долгая дорога. Так я отдыхаю от всего и вся. Жизнь дальнобойщика – вечная езда и редкие появления дома. Ее это тоже раздражало.

Сын: Наверное, я такой же, как она, но не такой.

Отец: Объясни. Я не понимаю.

Сын: Я и сам всего не понимаю, пап. Эта мысль: одна жизнь. Одна-единственная. Она меня так гнетет. Так хочется чего-то добиться, что-то сделать. Важное. Большое. У меня вот такая мечта есть, понимаешь? Наследить в мире. И я не знаю: поступаю я сейчас правильно или нет.

Отец: Мечты разные… И пути их осуществления тоже («Реквием по мечте», 2000 г.). Только тебе решать, как устраивать свою жизнь, Вергилий. Но сперва нужно все трезво взвесить и оценить обстановку. И что еще более важно – быть уверенным в своем решении.

Сын: Но я во всем сомневаюсь! Это касается и учебы. Я не уверен, что хочу становится юристом. Меня это сильно напрягает. С одной стороны, так много сил вложено. А с другой… я прямо чувствую внутри себя какое-то… отчаяние. Я не вижу своего будущего. Оно для меня – тьма. Туман. Непроглядная мгла, через которую я не могу прорваться и которой отчаянно боюсь. Я словно стою на краю пропасти. И прыгать мне придется в неизвестность… Понимаешь, пап? И мне тошно от этого. Тошно от самого себя.

Отец: Не впадай в отчаянье. Не имей такой привычки («Место встречи изменить нельзя», братья А.А. и Г.А. Вайнеры, 1975 г.). Запомни это, сынок, хорошенько.

Сын: Время идет, и мне кажется, что я ничего не успеваю. Я жить не успеваю! Что моя жизнь… не моя, а ее. И она слишком… стерильная. Слишком правильная.

Отец: А ты хотел бы шишки набивать? Мама для тебя сделала все, чтобы этого не случилось. Подумай об…

Сын: Да, знаю я! И от этого себя ужасно чувствую. Вроде у меня все хорошо… Но внутри этого «хорошо» нет. Да и вообще! Само слово – «хорошо», это, блять, никак! У меня «никак» дела. Понимаешь, пап?

Отец: Ты запутался, Вергилий.

Сын: Изо дня в день мне кажется, что я все делаю не так. Я только пытаюсь делать так, чтобы она рада была. Чтобы она гордилась мной. И если я что-то сделаю не так, как она себе представила у себя в голове, то все рухнет. И мир. И моя жизнь. И ее мир. Словно, клетка. Понимаешь? Я уже в клетке («Завтрак у Тиффани», 1961 г.). Что посоветуешь?

Отец: Быть честным перед самим собой. Пока что у тебя это неплохо получается. Остается что-то с этим делать.

Сын: Честность – понятие растяжимое («Чучело», Владимир Железников, 1975 г.).Просто у меня есть мечта прожить жизнь не просто так. Иногда мне кажется, что это мания величия, и я схожу с ума.

Отец: Ты не сходишь с ума, Вергилий. Это просто нереализованные амбиции. Все мы немного нарциссы, знаешь ли. И нереализованный нарцисс – самая страшная штука. Ты хочешь мечтать, но мечтать нужно по-крупному. Вот, держи-ка мои часы Вергилий. Носи и мечтай о чем-нибудь великом («Курьер», 1986 г.).

Сын: Они же очень ценные и…

Отец: Забирай. Я хочу, чтобы они были у тебя, когда ты… уйдешь. Мне так будет спокойнее, если там… с тобой будет частичка меня.

Сын: Спасибо, пап. Я буду их беречь.

Отец: Жить своей жизнью – это всегда страшно и тяжело. Пойми, я и сам… у меня такого не было.

Сын: Как же?

Отец: Пойми, я был слишком молод. Я встретил твою маму. Мне с ней было хорошо. Мы весело проводили время друг с другом и не думали ни о чем великом. Ни о какой карьере. Ни о каких мечтах. Мы были погружены сначала в несерьезную учебу, а потом в несерьезную работу. Нас объединял ты. И наш комфорт, который мы дарили друг другу. Но комфорт приелся ей… Быть может, она тоже поняла, что ее жизнь со мной слишком стерильная. Слишком правильная. И сейчас она сама желает тебе такой же жизни и устраивает ее для тебя. Мы с ней сами себе устроили такую жизнь. Обычную. Без изысков. Заземлились. И просто жили жизнь. Лично я всю жизнь стремился к спокойствию. И получил его только рядом с твоей мамой. Она понимала, что это правильно. Но не была к этому полностью готова.

Сын: Вот и я не готов принять это… Мы с ней в этом похожи. Но ее амбиции сводятся к карьере, к роли в жизни социума. К значимости для людей. У меня… нечто то же, но другое. Не в юриспруденции я себя вижу. Я просто… боюсь бросать учебу.

Отец: Не бросай. Доучись. И потом поймешь, чего хочешь на самом деле. Вернуться назад ты всегда сможешь.

Сын: Ты предлагаешь получить диплом ради нее? Чтобы она была спокойна? Жить той жизнью, которую она для меня создает, еще несколько лет ради нее?

Отец: Ты же понимаешь, что это будет правильно?

Сын: Не знаю, пап. Одобрила ли она такое решение, если бы я ей сказал, что ничего не хочу… если не хочу всей той жизни, которую она для меня строит? За каждый свой выбор придется самому расплачиваться! И я расплачусь!

Отец: А ты подумай, как она может расстроится, если ты откажешься от всего того, что она для тебя делает. Прости, Вергилий. Я хочу помочь тебе. Но твоя мама… быть может, она знает, как лучше?

Сын: В этом-то вся и проблема! Пап! Как ты не понимаешь? В этом все дело! Мне всегда кажется, что другим виднее, как лучше мне жить! И мама знает лучше! И ты! И ты на ее стороне! Вы оба! И сейчас…

Отец: Вергилий…

Сын: Вы оба желаете мне только добра!

Отец: Спасибо, что заметил…

Сын: Не издевайся! Но вы на все смотрите со своей колокольни! Но у меня вид… другой…

Отец: И что же ты видишь со своей колокольни, Вергилий?

Сын: Вижу что…

Пауза.

– Словно… мое место на той стороне…

Георгий Борисович вскинул брови. Он с удивлением уставился на сына, замерев с пустым стаканом пива в руках, по внутренним стенкам которого стекала белая пенка.

Вергилий взглянул на Клео, тершуюся головой о его ногу.

– Ты опять уходишь? – в голосе Георгия Борисовича появилась нотка дрожи.

– Мне нужно идти. Ты же знаешь: я должен. Мое место…

Георгий Борисович растерянно поставил стакан на столик. Его взгляд забегал по темной лужайке в поисках спасения, но его там не оказалось.

– Если ты так решил… я думал, ты останешься хотя бы до рассвета… когда я уеду…

Вергилий поднял глаза к звездам.

– Прости, пап, но мне пора.

– Сейчас?

Вергилий взглянул на наручные швейцарские часы, подаренные отцом.

– Сейчас.

Но он не мог уйти, не попрощавшись. Вергилий вернулся к отцу и крепко обнял его. Глаза Георгия Борисовича заслезились. Он несколько раз шмыгнул носом.

– Мне иногда кажется, что уход туда заменяет мне пулю и пистолет (Герман Мелвилл «Моби Дик, или Белый кит», 1850–1851 гг.). Только проходя через страдания, я ощущаю внутри частичку счастья.

– Не говори так, Вергилий…

– Я хочу говорить только правду, пап.

Вергилий уже хотел уйти, но слова отца заставили его замереть.

– Быть может, ты прав, Вергилий.

– В чем же?

– Каждый живет, как хочет, и расплачивается за это сам («Портрет Дориана Грея», Оскар Уайльд, 1890 г.). И тебе придется расплачиваться за каждый свой выбор. Как и мне. Как и твоей маме.

– Скажи мне одну вещь, пап.

Георгий Борисович, вытерев слезы, посмотрел на сына.

– Ты счастлив?

– Вергилий, ты – мое самое большое счастье. И мамино. Мы сами сделали такой выбор. И ты в этом не виноват.

– Спасибо за правду. Я ухожу. Мне пора на ту сторону.

Дыхание Георгия Борисовича прервалось на мгновение. Он сделал глубокий вдох и произнес судорожно на выдохе:

– Конечно… конечно…

И Вергилий, оставив отца на крыльце вместе с Клео, ушел на ту сторону.