Читать книгу Рай за обочиной (Диссоциация) - - Страница 10

Промозглый вечер опустился на территорию университета. Вдали зажглись окна высотных общаг – продолговатые прорехи в мутной холодно-синей темноте. Зажглись вытянутые, закруглённые кверху окна учебного корпуса. Через площадь громыхали невидимые трамваи. Во влажном воздухе дым от сигареты был ещё белее и гуще: укрытая навесом, по которому хаотично постукивали капли дождя, прокатывались, отдавались звоном по металлу, стояла и курила Эля. От её пальто, потяжелевшего от впитавшейся влаги, пахло сырой шерстью.

Занятия закончились, но она не торопилась домой. Её одногруппники уже разошлись, мимо проехало два-три трамвая в нужную сторону – а Эля одиноко стояла и курила. У неё между пальцами тлела сигарета. Эля всматривалась в силуэты, проходящие мимо неё: это другие студенты из дальних корпусов шли после занятий на трамвай или в общежитие. Аллея между корпусами медленно пустела.

Эля заметила фигуру, двигавшуюся со стороны библиотеки – какая-то девушка, накрывшаяся большим капюшоном, под которым не видно лица, шла, то ли прихрамывая, то ли переваливаясь. Через плечо – сумка, увешанная значками, круглыми бляшками в темноте. Девушка двигалась медленно, направляясь при этом не на трамвайную остановку, а описала дугу и остановилась в самой курилке. Из темноты Эля услышала знакомый мягкий голос:

– Девушка, извините, у вас не будет сигареты?

– Будет, – ответила Эля и, зажав свою сигарету зубами, полезла в сумку.

Для этого ей пришлось наклониться, и тёмные волосы заслонили лицо, некоторые попали в тлеющий кончик сигареты, и кончики свернулись, оплавившись.

Под навесом курилки девушка сняла капюшон.

В темноте Эля различила фиолетовое каре. Перед ней стояла Сойя.

– На, – сказала Эля, протягивая открытую пачку сигарет.

– Спасибо, – проговорила Сойя своим нежным голоском, двумя пальцами зацепляя и выуживая из пачки сигарету – длинную, белую, тонкую. – Это не с тобой мы вчера виделись в столовой?

– Возможно. Ты – Зоя, верно?

– Сойя, – поправила она.

– Это твоё настоящее имя? – удивилась Эля.

– Что ты имеешь в виду?

В руках у Сойи щёлкнула зажигалка, и на долю секунды её лицо озарилось золотистым, подсветились розовым волосы. Она прикурила, а затем подняла на Элю глаза. Даже в темноте чувствовался её сосредоточенный взгляд.

– Я никогда не слышала такого имени, – как бы попыталась оправдаться Эля. – Я имею в виду… у тебя так написано в паспорте?

Сойя шумно втянула ноздрями воздух, затем в темноте перекатился её наигранный смешок. В целом, она вся как будто была наигранная: и её голос, и интонации, и движения. В речи Сойи тоже была определённая доля пафоса.

– Почему, если имя написано в паспорте, то оно должно быть настоящим? В моём паспорте, к сожалению, написано то имя, которым нарекла меня моя матушка. Откуда она тогда могла знать человека, кому даёт это имя? По сути, это самое большое насилие – дать новорожденному ребёнку имя, которым его потом будут называть ругаясь, избивая, насилуя… Настоящее имя себе могу дать только я сама: потому что я знаю себя достаточно хорошо для этого. Моё настоящее имя – Сойя, несмотря на то, что бы где ни было написано. Я – Сойя.

– Прости, – смутилась Эля, выслушав её. – Ты права.

Голос Сойи звучал наигранно глубоко, интонации – артистично, но почему-то всё равно искренне в своём артистизме. Хотя бы один человек – как чувствовала Эля – для её собеседницы уже был аудиторией.

А малиновый огонёк сигареты осветил округлые пальцы Сойи, её пухлые губы. Её голос в темноте смягчился:

– Почему ты просишь прощения?

– Я задала некорректный вопрос, – пояснила Эля.

– Ничего страшного, – мягко, снисходительно возразила Сойя. – Это далеко не самый некорректный вопрос из тех, которые мне задавали. Вообще, часто приходится слышать, когда у тебя есть пограничное расстройсктво…

– Ох-х, – вздохнула Эля. – Вот это да… Извини, а ты..? как ты узнала про свой диагноз? Ты обращалась к частному врачу?

– Нет, – мотнула головой Сойя. – Когда мне было четырнадцать лет, матушка отвела меня в ПНД, а уже оттуда меня направили в больницу. Оттуда я вышла с диагнозом.

Эля с интересом посмотрела в её призрачно-бледное лицо, подчёркнутое контрастными тенями. Сойя была похожа на луну, зависшую в мутном небе.

Шелестел дождь, тарабанил каплями по навесу курилки. Асфальт походил на чёрный минерал (биотит) под плёнкой луж, в которых золотистыми дорожками отражались окна учебных корпусов. Рассекая лужи шинами, по улице проносились машины, гудели и лениво стучали трамваи.

– Получается, ты стоишь на учёте? – уточнила Эля.

Сойя тряхнула фиолетовыми волосами.

– Да.

– А были какие-то, может, проблемы при поступлении?

– Если ты о том, помешал ли мне учёт в ПНД, то – не особо, – ответила Сойя очень важным тоном. – Проблемы были только из-за расстройства, уже после поступления. Я не сразу смогла закончить первый курс, потому что пару раз попала в больницу.

– Как так? – удивилась Эля.

– Ну, первый раз, я тогда ещё жила в общежитии, накануне сессии у меня была попытка суицида, и соседка тогда вызвала «скорую». Во второй раз меня уговорила лечь… подруга. Оба раза приходилось брать академы.

Эля задумчиво посмотрела перед собой. Ей было неловко, что странная Сойя так непринуждённо делится с ней этим всем, но с другой – это было интересно. Сойя была интересна – такая наигранная, но в то же время, искренняя и непринуждённая. Это была их вторая в жизни встреча, но Эля уже столько знала о ней.

И она решила рассказать о себе, надеясь, что они с Сойей никогда больше не пересекутся – ни в столовой, ни в курилке, ни на кафедре иностранных языков:

– Я думала, что если состоишь на учёте, то будут проблемы с тем, чтобы поступить, чтобы устроиться на работу… Просто в школе мама отводила меня к какому-то врачу по совету школьного психолога, у меня что-то нашли, я не знаю, что, потому что после этого от меня прятали карту, а потом бабушка быстро остановила всё это и запретила маме вести меня в ПНД – как раз потому, что меня могли поставить на учёт. У меня бабушка такая, – вздохнула Эля. – Я до сих пор с ней живу. А мама… она пыталась мной заниматься, но кажется, что никогда не доводила, что начинала, до конца. Например, она один раз подходила к классной руководительнице, когда у меня начались проблемы в школе, а потом говорила, что ей некогда и я могу разобраться со всем сама. А я не могла, я была ребёнком… Она записывала меня к репетиторам и забывала давать деньги на занятия… Честно, мне кажется, – надломлено призналась Эля, сама удивлённая этой внезапной исповеди, – что она просто строит свой идеальный мир со своим мужем, и там нет места проблемам, но только: её главная проблема – это я.

– Понимаю, – сочувственно проговорила Сойя. – Для моей матушки я тоже была проблемой, иначе бы она не сплавила меня в больницу, и не называла бы жирной, когда я поправилась от таблеток. Но сейчас, когда она осталась в другом городе, я чувствую себя свободно.

– Везёт, – вздохнула Эля. – А откуда ты?

– Валдай. Это в Новгородской области.

– Далеко… Это там, где – колокольчики?

– Ага, – кивнула Сойя. – И исток Волги. А ещё – население четырнадцать тысяч. Честно, надеюсь, никогда больше туда не вернусь.

– Я бы тоже хотела уехать из своего города, – вздохнула Эля, отрешённо глядя на истлевшую до самого фильтра сигарету меж своими пальцами.

– Разве ты не из Москвы?

– Нет, – мотнула она головой. – Я из области.

– О… И долго тебе ехать?

– Два часа, – Эля зажала догорающую сигарету зубами. – Поэтому сейчас я должна быть на вокзале. Но я не хочу домой.

– Если хочешь, я могу договориться, и ты переночуешь у нас в коммуне, – предложила Сойя.

Эля удивлённо взглянула на неё, но отказалась.

– Нет, спасибо. Я лучше поеду домой. Пока.

Она рванула было из-под навеса, но Сойя окликнула её:

– Стой!

Эля замерла.

– Обнимемся на прощание? – спросила Сойя, раскрывая объятия.

– Что? – не поняла Эля, но уже почувствовала, как Сойя обхватила её обеими руками и прижалась так, что её волосы, на которые, как бисер, были нанизаны капельки дождя, легли на плечо Эле.

Эля застыла, положа руки на спину Сойе – на куртку, влажную от дождя. Прикосновение – эта девчонка нагло вторглась в её мир, ожила, стала настоящей.