Читать книгу Рай за обочиной (Диссоциация) - - Страница 6

– Что хуже: феминистка или коммунист? – услышала за спиной Эля и невольно сжалась, опустила голову, скрывшись за волосами.

Студенты выстроились в очередь в тесной лаборантской, и за Элей стояли два её одногруппника. Уже одно их присутствие поблизости заставляло Элю напрягаться и тревожиться, а когда они начинали говорить, тем более, о том, что было ей неприятно, – хотелось вообще провалиться сквозь землю. Она не была достаточно смелой для того, чтобы обернуться и гордо воскликнуть: «Да, это я! И что вы сделаете?» – хотя очень хотелось. Осталось лишь крепко сжать длинное горлышко колбы. Жаль, стекло слишком толстое и не треснет в руке.

На мгновение Эля увидела кровь на своих пальцах и на горлышке колбы – живую, алую. Значит – всё-таки, успела порезаться? Тёплые рубиновые струйкии, пульсируя, растекались по рукам, пропитывали белые манжеты халата. Эля вскрикнула – и пальцы разжались. Резкий хруст и звон стекла – это остроугольные осколки рассыпались по полу, стекло заблестело в стыках плиток. Разномастные вытоптанные узоры на полу поплыли у Эли перед глазами.

Все затихли. Взгляды присутствовавших в лаборантской устремились на Элю. И основатель кафедры со своего портрета тоже смотрел на неё – разочарованно. А Эля застыла, поднеся руки к лицу. Она поняла, что если порезалась – то почему-то не чувствовала боли; всматривалась в тонкие линии и складки на ладони, словно в первый раз.

Никакой крови.

Её руки были чистые.

Подошёл преподаватель, отделившись от очереди студентов – тоже в белом халате. Это был низкий щуплый мужчина с бледными глазами, а на затылке у него тусклые волосы, как опушку, обступили загорелую плешь. Преподаватель строго осмотрел Элю, опустил глаза на осколки и вздохнул:

– Что ж, собирайте. Веник и ведро – в углу. Вы не порезались?

Эля помотала головой.

– Хорошо. Как закончите – берите новую колбу и возвращайтесь к нам, – произнёс преподаватель, заложив руки за спину.

«Возвращайтесь», – услышала Эля и отозвалась сиплым, только проклюнувшимся голосом:

– Хорошо, – и опустила дрожащие руки.

Преподаватель, одногруппники, аспирантка – выглядели какими-то неестественными. Массивная старинная мебель в лаборантской, остеклённый вытяжной шкаф, в котором светились струйки газа из горелок, бутыли с реактивами, посуда – всё было декорациями, фальшивкой. Эля неловко собирала веником осколки, пропустив вперёд тех двух парней-одногруппников, и не верила, что её рука сжимает древко метёлки. Что она делает здесь?

На полу, чуть закатившись под лабораторный стол, лежала не разбившаяся каплевидная крышка от колбы. Эля подняла её – застывшую стеклянную каплю, полую – и стала с интересом рассматривать, перекатывая в руках. Крышка оказалась лишь слегка треснувшей.

– Пусти, – попросила одногруппница с такой же круглодонной колбой в руке, какую только что разбила Эля.

У неё в колбе на дне болталась навеска какой-то муки, залитой концентрированной кислотой.

Одногруппница выглядела пластиково.

Посторонившаяся Эля заметила, что и у неё самой руки как будто пластиковые – а такие же не могут кровоточить.

Значит – глюки.

И то, что она пластиковая, ведь тоже – глюки: она же двигается, дышит, её глаза видят… Её глаза видят одногруппников в белых халатах, теснящихся между столами, высокие закруглённые окна, за которыми качаются жёлтые прозрачные листья клёнов, дистиллятор над старой эмалированной раковиной, узорчатую плитку… Разбитое стекло.

Эля механически сунула крышку от колбы в карман халата. Такие каплевидные стеклянные крышки, которые неплотно закрывают колбы, нужны, чтобы испарения при озолении распределялись по сосуду равномерно и медленно выходили.

Девочка ставила круглодонную колбу в чугунную подставку над горелкой. При нагревании серная кислота реагировала с органическим материалом и раствор приобретал тёмно-коричневый оттенок – оттенок разложения. Колба оставалась на огне, пока реакция не пройдёт полностью – и тогда раствор должен обесцветиться.

Эля аккуратно сметала осколки, веник словно наглаживал вытертую и затоптанную старинную плитку в кружевнх узорах. Стекло вперемежку с сором со звоном упало в мусорную корзину. Эля отправилась в лабораторию за новой колбой. По пути она остановилась в коротком тёмном коридоре и на мгновение ослепила себя включенным экраном телефона – последнее время каждое свободное мгновение она обращалась к нему.

13:48

Я разбила колбу.

Мне кажется, они обсуждали меня

Она печатала двумя большими пальцами, стуча по стеклу кончиками ногтей.

Она безнадёжно превращала диалог в мессенджере в личный дневник – поток сознания; рефлексия, боль, мысли в каждом сообщении. Она не ждала ответа, но когда же ответа долго не было – злилась до того, что под кожей начинал вибрировать, как натянутая струна, каждый нерв.

Был в 13:33

Пустота.

13:50

У меня галлюцинации. Мне показалось, что я порезалась. Я видела кровь.

Беспомощность.

В сети – зажёгся кружочек. Вскоре – погас. Её сообщения отмечены как прочитанные, но ответа – нет.

Скорый осенний вечер затемнил небо, когда закончились занятия. Кое-где в темноте горели живые жёлтые окна, сырые жёлтые листья отражали свет, словно покрытые тонкой прозрачной плёнкой. Две одногруппницы вышли из корпуса, за ними – Эля, перехватив тяжёлую скрипучую дверь. По скользкому сырому асфальту, в темноте превратившемуся в оникс, она одиноко побрела на трамвайную остановку. Подошвы тяжёлых ботинок слегка увязали в кашице из липких опавших листьев и отрывались от земли с характерным чавканьем. Палая листва медленно меняла золотистые оттенки на цвет серной кислоты, озоляющей органику.

В свете фонарей жёлтые листья, в темноте поддерживаемые невидимыми ветками, превращались в трепещущую золотую фольгу.

Вдалеке тепло светили прозрачные теплицы. Такой же тёплый, прозрачный свет бултыхался в большом трамвае, неуклюже изгибающемся на повороте. Трамвай тяжело громыхал по рельсам – узким излучинам жидкого серебра – и оглашал улицу звоном в попытках проехать по узкой улице.

Эля прошла мимо корпуса, перед входом в который кучками курили и переговаривались студенты, свернула на улицу за трамваем. За опадающими дубами уютно светились окна профессорского дома. В сторону трамвайной остановки шли студенты и студентки, в основном, парами, компаниями, отчего Эля ощущала себя совершенно одиноко. Ей было необходимо отгородиться от внешнего мира музыкой, поэтому она отошла с дороги, остановилась и полезла в сумку за наушниками и телефоном.

Пусто – заполнить пустоту.

Сама пустая – и жизнь пустая.

Холодным кончиком пальца Эля включила телефон с боковой кнопки. Когда осветился дисплей, у неё похолодело под рёбрами, как случалось всегда, когда она видела в уведомлениях о сообщении это имя – Пётр Старицкий.

17:48

Плохо

я заканчиваю

Белый трамвай проплыл мимо. Эля бросилась за ним, на самом деле пытаясь убежать от своих страхов и навязчивых мыслей – или чтобы ветер выдул их из головы. От бега стало жарко, и когда она запрыгнула в трамвай, под пальто на спине стало липко от пота.

Она уселась на свободное место, последнее в салоне, и не глядя зашла в диалог. Она написала Петру:

17:51

Давайте встретимся

Трамвай тронулся. Эля взглянула в окно и встретилась взглядом со своим полупрозрачным отражением. Деревянный профессорский домик медленно уплывал назад. В его окнах тепло горел свет, а за двускатной крышей, за его спиной, высилась тёмная стена леса.

Избушка, избушка, встань к лесу задом, а ко мне передом…

Пётр достаточно быстро ответил. Они договорились встретиться в районе вокзала, точнее – в переполненном привокзальном ресторане фастфуда. Стар ещё уточнил, что взять Эле: может, она проголодалась. Эля отказалась от чего бы то ни было. Она очень хотела есть, ощущала стонущую пустоту в животе, а ещё – у неё не было денег. Быть должной она тоже не хотела.

Стар дожидался её за столиком на двоих в углу, у туалета – других свободных мест не было. В ресторане было тепло, ярко и шумно, в особенности, шумно – от звуков с кухни. Пахло картошкой во фритюре – и у Эли от этого сильнее сводило живот.

Стар убрал со второго сиденья свои портфель и шарф и предложил Элль присесть. Перед ним на подносе стояли коробки с какой-то едой и два бумажных стакана.

– Я взял вам чай, – сказал он, – и картошку. Ну, и если хотите – угощайтесь, – и обвёл рукой свои коробки.

Элль несмело взяла тёплый стакан.

– Спасибо. Я просила… не тратьтесь на меня.

– Ну как же? – проворковал Стар. – Вы же наверняка голодненькая, после учёбы-то. Я буду есть, а вы – смотреть? Я, вот, очень голодный.

– Спасибо, – вполголоса повторила Элль опустила глаза.

Она правда была голодна, а вид и запах фастфуда только раззадоривал аппетит.

– Во сколько у вас электричка? – спросил Стар.

Элль задумалась. Снаружи доносились голоса репродукторов, объявляющих отправление и прибытие, а за спиной Стара, из панорамного вокзального окна открывался вид на освещённые перроны под выпуклыми голубыми навесами из поликарбоната. Между перронами тянулись электрички, ожидавшие пассажиров.

– Вроде – в восемнадцать-двадцать, – припомнила Элль. – А у вас?

Одной рукой обмакивая длинную картошку в кетчуп, Стар усмехнулся. У Элль всё внутри сжалось и похолодело от стыда.

– А я – в общаге, – напомнил Стар. – И общага закрывается в одиннадцать.

– А-а, – протянула Элль, запрокинув в кивке голову.

Внутренне, как и всегда, она бичевала себя за то, что была так невнимательна к людям. Старый неоднократно упоминал в диалогах, что приехал учиться из другого города, а в Москве живёт в общежитии при вузе.

Не снимая со стаканчика почти раскалённой тонкой пластиковой крышки, Элль отпила чай, горячий, приятно обжигающий. Она очень любила чай за то, что он возвращал её в чувства. А ещё, на самом деле, иногда Эле казалось, что самая настоящая Москва – здесь, на вокзалах, потому что нет никакой Москвы: ведь разве может быть город, в котором никто не живёт? В Москву все приезжают – на поездах, на электричках. И она сама – существует в пустынных станциях, говорящих одним и тем же голосом о прибытии, отправлении, опоздании… Да и она сама, которая вечно опаздывает, как утренняя электричка – кто-то в одном из чатов написал о ней: «Эля – Элька –элка – электричка».

А – Стар? Что бы написали про него эти люди?

Элль подняла на него взгляд. Она ничего не знает об этом человеке с такими большими синими глазами (цвета прибоя), даже не знает, реален ли он, реальнее тех людей в книге, которую она читает в электричках, в метро, в постели? – но как и те люди, Стар кажется ей самым живым. Он как бы отделился от всего фальшивого мира и явился ей настоящим. Только вот парадокс: она ничего не знает о нём, иногда кажется, и его имени – не знает. Своего имени тоже не знает, имярек…

Грея пальцы с короткими обгрызенными ногтями о стакан с чаем, Элль спросила:

– Как у вас прошёл день?

Стар с удовольствием начал рассказывать о своих делах: о том, как защитил лабораторную работу у чуднόго преподавателя, как с одногруппником произошло что-то смешное – но это Элль не было интересно. Она особо не вникала в его слова и пила свой чай. Это не то, что хотела слышать Элль, это слишком поверхностно и обычно для такого человека, как Стар.

А потом он замолчал, достал свой телефон (его руки приковывали взгляд Элль) и со вмиг посерьёзневшим и даже, как показалось Элль, сосредоточенным лицом начал что-то печатать. Затем, отложив телефон, Стар отрешённо вздохнул – и тут Элль подняла на него глаза. В этот момент, когда по его лицу пробежала тень напряжения, этот человек сбросил с себя напускную оболочку нормальности и обнажился настоящим. Но что так встревожило его?

– Что случилось? – участливо спросила Элль, подаваясь вперёд через стол.

Стар вмиг натянул маску спокойствия.

– Ничего. А что?

– Вы что-то так встревожено писали… – потерялась Элль.

– Разве? Просто надо было ответить приятелю.

– Ладно…

Потом они замолчали.

Из вокзала они вышли на сырую площадь у касс. Пахло дождём, шаурмой из палаток, стёртой резиной и креазотом. Прежде чем пойти к платформам, Элль спросила у Стара, державшего над ними двумя большой чёрный зонт:

– А что вам сегодня снилось?

Стар задумался, подтянув нижнюю губу кверху, лоб напрягся морщинами (такой молодой – а уже морщины).

– Честно, – прогрохотал его голос, – не помню. Последнее время я плохо запоминаю свои сны.

– Понимаю, – вздохнула Элль. – Я тоже. Это потому, что вы, наверное, не высыпаетесь. А я бы так хотела узнать, что вам снится – чтобы лучше вас понимать. Ведь во сне выходит наружу наше подсознание, потаённые мысли обволакивают нас, когда мы особенно уязвимы – когда сознание не в силах сопротивляться…

– Да, – согласился Стар. – Снами мы познаём сами себя, – и затем его ровно очерченные природным контуром сухие, обветрившиеся губы, несмотря на натяжение высохших кожных чешуек, растянулись в улыбке. – Кажется, мне сегодня снились вы.

Отгороженная волосами, Элль тоже улыбнулась – довольно. Затем она развернулась на каблуках, потянулась и на прощание обвила шею Стара руками. Тот хотел было поцеловать её, но поскольку Элль отстранилась, получилось лишь неловко коснуться губами краешка её губ.

Элль зашагала к павильонам турникетов.

– А зонт-то у вас есть?! – крикнул ей вдогонку Стар.

– Нету! – отозвалась Элль и тут же нырнула под полукруглый навес павильона.

Стар постоял ещё, посмотрел, как она пройдёт турникеты, а затем вынул телефон. Бледное сияние от дисплея осветило его грустно-задумчивое лицо.