Читать книгу Рай за обочиной (Диссоциация) - - Страница 17

Пётр выглядел отрешённым и мрачным. Эля смотрела на него, в его глаза – и сквозь всю ту привязанность, которую она почему-то испытывала к этому человеку, проглядывало что-то… Кроме как своей интуицией, Эй не могла объяснить это чувство, но зная о своей излишней мнительности, она не доверяла интуиции.

– Выглядите грустным, – заметила она.

– Нет, вам кажется, – возразил Пётр, тем самым на миг успокоив её. – Я просто устал.

– От меня?

– Нет. Как можно устать от человека? Просто – за день…

В руках у него был телефон, он что-то печатал.

Они сидели на скамейке в Парке Горького и смотрели на Москву на том берегу Москва-реки.

– Мы с вами сейчас в Замоскворечье, хотя сейчас для нас «замоскворечье» – это вон там, – вдруг сказала Эля, вытягивая руку и показывая на противоположный берег.

– Смотря какую систему отсчёта использовать, – усмехнулся Пётр.

Затем он резко повернулся к Эле, прижал к спинке скамейки и неловко поцеловал в губы – получилось, как будто он ущипнул её за губу. Эля захихикала и сказала:

– А вы всё-таки неправильно целуетесь.

– Да? И как же правильно?

Эля огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, и спросила тихо:

– А можно я сяду вам на коленки? А то так сидеть – прохладно.

– Ну, садитесь, – разрешил Пётр.

Устроившись у него на коленях, Эля взяла его лицо в ладони и наклонилась ближе. Их губы легко соприкоснулись. Она целовала его нежно и долго, приникая всем телом ближе. Затем, оторвавшись, она сказала:

– Вот так.

И Эля снова осмотрелась по сторонам. Вокруг медленно опускался такой туман, что ничего нельзя было увидеть, даже если очень захотеть. Только островок со скамейкой и чёрный асфальт, к которому прилипали жёлтые листья. Эля неосознанно жалась ближе к Петру, будто их вот-вот тоже поглотит тяжёлый сырой туман, а если они будут вдвоём – то это не так уж страшно. Одну руку Пётр положил ей на талию, пытаясь прощупать девичьи изгибы сквозь влажный материал пальто. Другую он запустил во внутренний карман своей куртки, извлёк металлическую фляжку и пригласительным движением встряхнул ею перед лицом Эли.

– Что это?

– Виски. Будете?

– Да.

Пётр отвинтил крышечку и поднёс к губам Эли металлическое горлышко, нагретое его телом и горько пахнущее стружками и спиртом. Эля пила прямо из его рук, потом он пил. Горечь спирта обжигала горло, затем они слизывали с губ друг друга древесный привкус. У Эли кружилась голова и всё тело как будто разбухало, она ближе жалась к Петру, их дыхание становилось горячее.

Пётр целовал её, в пьяных поцелуях пытаясь сокрыть свою вину. И тут Эля сказала:

– Я люблю вас.

Эти слова застали его врасплох.

– Мы, кажется, не так долго друг друга знаем… – пробормотал он.

– И что?

Прижимая её к себе и глядя в глаза – непокорные, как лесной пожар (они – лёд и пламя), Пётр попытался объяснить:

– Всё же, мне кажется, любовь – это какое-то более сложное… чувство? – которое рождается из какой-то совместной деятельности. Вы, безусловно, замечательная, смелая девушка, и ваше внимание мне льстит, но неужели вы – можете любить такого мудака, как я?

Он осторожно коснулся шершавой ладонью Элиной щеки. Она смотрела осоловевшими глазами и, кажется, вовсе не понимала, о чём он говорит. Пётр же и сам чувствовал, что говорит сбивчиво и путано – о том, о чём не хочет, но не может не. Это то, что гложет его, то, что запускает холодную руку ему под рёбра и сжимает сердце, когда он пытается уснуть, оставшись наедине со своими мыслями. Это то, что он отчуждает от себя за конспектами и учебниками, что он категорически хочет обойти, не притрагиваться… Не видеть, не слышать, не говорить.

Но так предательски хочется – высказать…

– Кто вам сказал, что вы мудак? – только сострадательно спросила Эля.

– Эленька, я совершенно не пригоден для какой-то семьи, ещё чего-то… Мне кажется, моя судьба – однажды уехать на Крайний Север и жить там совершенно одному, до скончания века. А вы – вы обязательно найдёте того, кто будет относиться к вам лучше, чем я – так, как вы заслуживаете.

Эля насторожилась, нахмурилась, отстранилась и строго спросила:

– Вы – любите меня?

Пётр потупился, вздохнул.

– Позвольте начать издалека, – виновато проговорил он. – Начнём с того, что я вас бесконечно уважаю. Однако, не поймите меня неправильно, я не могу вот так сразу ответить на этот вопрос. Дело в том, что для меня любовь – не вопрос пары дней, месяца… Мне вообще претят все эти «отношеньки»…

– Мне – тоже.

– Несколько лет я добивался одной девушки. Все мои прошлые отношения выглядели так: мы встречались, вместе выпивали, расставались – чтобы я, в конце концов, понял, что, в общем-то, и не был никогда ей нужен. Мне понадобилось время, чтобы понять, что такое любовь. Мне понадобилось время, чтобы искоренить в себе ревность. Я думаю, что любить можно, в целом, и двоих… Любовь – это то единственное, что держит меня, я дорожу этим как идеей. Это последнее даёт мне надежду на то, что не такой уж я и плохой человек. А вы – последнее доказательство того, что я всё ещё умею любить… Получается, да, Эленька: я люблю вас.

Молчание – и напротив только глаза Эли, на доньях которых затаилось смутное сомнение, которое она усердно, сама и от себя, скрывает за облегчением, за надеждой, за радостью… Она чувствует, что сама же себя пытается обмануть, но старательно не замечает, как по-щенячьи виновато смотрит на неё Стар такими невыносимо серо-синими глазами, как предательски поджимаются его губы. Он и сам в замешательстве.

И он начинает бормотать:

– Это ведь неправильно – разбрасываться такими словами, – полувопросительно – а глаза беспомощно шарят перед собой; он как будто пытается уловить в лице девушки малейшее движение, одновременно ждёт и боится, когда спадёт пелена, затмевающая её глаза. – Мне всегда казалось, такими словами не разбрасываются, – и горло обжигает очередной глоток виски, то, что Стар говорит, растворяется в алкоголе: этанол – хороший растворитель; диссоциация увеличивает площадь взаимодействия, что ускоряет ход реакции…

Это – диссоциация…

Эля не верит: ей кажется, что она видит сон, где двое красивых молодых людей на скамейке в свете фонаря, а сама она в этом сне – в образе трагической декадентки. Молодые люди дышат дымкой красивой, страстной любви – и Эля чувствует это. А если чувствует, значит – жива! жива и даже осязаема – раз к ней прикасаются эти руки, ныряют под пальто, под юбку, раз к её лицу, к её шее и её волосам прикасаются эти губы в поволоке древесного послевкусия. Только Пётр не знает (существует ли он вообще?), что целует, что прижимает к себе вовсе никакую не «Эленьку», а загадочную декадентку, которая уже завтра, наверное, отправится за морфием…

Но – как же несусветно глупо, в то же время, чувствовала себя Эля, в этих чёрно-белых колготках, в дурацком дешёвом платье и с нелепым макияжем. Она не хочет, чтобы на неё смотрели и, тем более, прикасались – а горячие руки Петра уже сжимают её бёдра. Что-то такое, кажется, уже было когда-то или ещё не было. Почему-то в голову лезут странные внезапные воспоминания, никак не связанные с происходящим – и были они не то во сне, не то наяву: юг, лето, в ярко-голубом небе растворяется зной, стоит озоновый запах кипарисов, а маленькая Эля растерянно стоит посреди горячей асфальтированной дороги и смотрит, как на её нарядном сарафанчике проявляются багровые пятнышки с растекающимися, как у акварели, краями. Где-то в той же реальности был солёный воздух, серо-синее (как глаза у этого Петра!) море, мокрая овальная галька, горячая кукуруза с хрустящими кристалликами соли, змея, выползшая на лестницу в парке, верёвочный гамак, повешенный между двумя платанами… И Эля, в девятнадцатилетняя Эля, зачем-то начала рассказывать о том, как в детстве ездила с бабушкой в Ялту, про качели на территории санатория и как у неё, когда она качалась на этих качелях, слетел с ноги сандалик и перелетел через забор, как они с бабушкой ходили искать его и у неё от жары пошла носом кровь.

И вдруг – у Эли, той девушки в Парке Горького, из глаз покатились слёзы. Она расплакалась совершенно как ребёнок, оттолкнула с себя руки удивлённого Петра, сползла с его коленей и запричитала:

– Не надо, пожалуйста, не надо… Зачем вы это делаете?

– Разве вам не нравится?

Вместо ответа Эля подавилась всхлипом, заломила руки, запрокинула голову – и град слёз не остановить. Пётр подскочил к ней, попытался обнять, но Эля высвободилась из его объятий и бросилась прочь. Пётр – за ней, крича, прося остановиться…

Эля убегала от него на каблуках, прижимая к себе сумку, не разбирая дороги – как от маньяка. В ушах колотилось сердце, она задыхалась, хватая разгорячённым ртом холодный воздух. Не то тропинка, не то асфальт, не то грязь…

Но вскоре Эля устала бежать и у подсвеченного павильона «Гаража» позволила запыхавшемуся Петру себя нагнать. Он остановился и, чуть отдышавшись, спросил:

– Ну, и что вы убегали?

Не успела Эля ничего ответить, как – топот копыт. Возникли трое всадников сотрудники полиции, патрулировавшие парк. У лошадей лоснились крупы.

– Молодые люди!

Эля и Пётр синхронно повернули головы к трём конным патрульным – два парня и девушка. Все трое, похоже, не так уж и сильно старше их. У всех троих форменные куртки раздуты от поднадетых бронежилетов.

У Эли от бега покраснели щёки и горло саднило, а холодный воздух на вдохе был ещё холоднее. Спина под пальто вспотела. Сердце истошно колотилось.

Один из полицейских спешился и приблизился к ней, откозырнул, показал удостоверение и представился заученно:

– Старший сержант Загородько. Вам нужна помощь?

Позади его коренастой фигуры на серой лошади восседала девушка полицейская.

Эля попятилась и замотала головой, беспомощно и виновато оглядываясь на Петра. Тот неловко ухмыльнулся и попытался объясниться:

– Всё в порядке, товарищ полицейский.

– Да, всё в порядке, – подхватила Эля. – Мы просто немного повздорили…

– Точно? – строго спросил старший сержант Загородько, чтобы удостовериться, на что Эля твёрдо ответила:

– Точно.

Полицейский критически осмотрел их. Затем обернулся на коллег и спросил:

– Сопроводим ребят до выяснения?..

Те пожали плечами. Загородько ещё раз посмотрел на стоявших перед ним Петра и Элю, на всякий случай спросил у обоих документы, проверив которые, сказал:

– Ну, ладно. Как знаете. Раз всё в порядке, то простите за беспокойство.

Хрустя ветками, конные полицейские удалились. Оставшись у павильона «Гаража» вдвоём с Петром, Эля тихо проговорила:

– Простите…

Потом, когда они шли к выходу из парка, Пётр проговорил:

– М-да, хорошо, что доблестные полицейские не учуяли, что до этого марафона мы пили. А почему вы убежали?..