Читать книгу Рай за обочиной (Диссоциация) - - Страница 7

Вдавленная сидевшим рядом чужим пассажиром в стенку вагона, Эля склонилась над раскрытой книгой. От тусклого освещения буквы на страницах выглядели бледно, но это не смущало её. Эти буквы были её успокоением и медитацией, и то, что возникало перед её мысленным взором, как и те чувства, рождённые в ней буквы (печатные буквы-значки, серенькие словечки) – всё переживалось куда более ярки, чем все события сегодняшнего дня. Все, кроме одного… Большие синие глаза Стара смотрели на неё сквозь страницы – и когда они, внимательные, задумчивые, возникали перед ней, Эля не могла сосредоточиться ни на чём более: образы книжных героев тут же разбивались (лопались как мыльные пузыри) и буквы превращались в просто серые значки на бумаге. Вот – она зацепилась взглядом за одно слово из текста, а его обронил сегодня Стар – и вновь невыносимые синие глаза смотрят на неё между строк.

Невозможно так читать!

Эля заложила пальцем разворот (книга сложила крылья в её руках) и обернулась к окну – тёмному зеркалу, отражавшему холодные бледные лица. Отражённые люди – те, что сидели в вагоне, облитом тёплым, но тусклым светом, не обращали внимания на своих холодных доппельгангеров, а Эля смотрела пристально. Темнота, в сравнении со светом, казавшаяся ещё темнее, поглощала мир, бывший за окном вагона и обнажала людские лица, позволяя людям вглядеться в себя, но…

Эля достала телефон и попыталась запечатлеть своё отражение – задокументировать мгновение.

18:35

tuonelamanala

[фото отражения, прозрачного в чёрном окне, подписанное следующими словами:]

Что, если истинная сущность вещей проявляется, например, в отражениях в тёмном стекле, в тенях на стене?

Ещё Эля написала Петру Старицкому:

18:35

Спасибо за встречу

Замерла…

Пальцы онемели, а прикосновения к клавиатуре словно обожгли их. Стар, этот человек с синими глазами, пугает её, когда далеко. Этот плоский диалог со всплывающими на розовом фоне сообщениями, до которого низводится вся личность Стара в моменты его физического отсутствия – тревожная, но в то же время, манящая чёрная дыра, привлекательная своей смертоносностью, отчего так страшно, но прекрасно балансировать на её горизонте событий. И кажется, это не Стар отвечает ей – разве может тот, настоящий Стар, со всеми его рубленными движениями, горьким запахом одеколона, со всем его мягким голосом, уместиться в одном всплывающем облачке?..

Пётр Старицкий

18:36

Это вам спасибо, что позвали

Эля попыталась вернуться к чтению, но снова отвлеклась: сидевшая рядом грузная женщина заговорила по телефону:

– Он и сегодня в школу не пошёл! – жаловалась она кому-то на том конце провода-странное-выражение-в-век-мобильных-телефонов-архаизм, но так громко, будто жаловалась всему вагону. – Учительница звонила, говорит – он просто не пришёл на уроки, спрашивала, почему, не болеем ли? Знаешь, я уже не могу! Ну не знаю я, как заставить его в школу ходить! Он за месяц пару раз в школе появился. Я же его не контролирую. Не могу уже больше…

Эля уставилась в буквы на страницах, но на фоне надсадного голоса женщины они никак не осмыслялись. Вообще, в этот самый момент она ощутила, что так уже было (или будет): бусины слов отказываются нанизываться на нить, потому что в электричке озвученные слова (до безобразия пустые) оскверняют таинство чтения.

Странное ощущение – не привычная уже дереализация, но сродни ей. Это место, звуки, буквы-мушки, бегающие перед глазами от невозможности сосредоточиться – словно какой-то знак, константа в ежесекундно убегающем мире.

Так уже было.

Так уже есть.

Так ещё будет.

Это дежа-вю – это точка пересечения времён, когда в одном моменте сливаются прошлое, настоящее и будущее; это мгновение слияния двух реальностей, физического и метафизического, сна и реальности, Яви и Нави. Сознание словно находится сразу в нескольких временных точках, где одновременно происходит одно и то же. На перекрёстке пространства-времени.

Вечерняя электричка. Вагон, полный пассажиров. Темнота за окном. Чей-то чужой разговор по телефону. Книга на коленях.

– Месяц в школе не появлялся, нет, понимаешь? – продолжала в этой реальности грузная женщина. – Вот я ему говорила, да, что он никому не нужен будет, такой прогульщик…

Эля повернулась и посмотрела на бледное отражение этой женщины в окно. У отражения – синяки под глазами были темнее. В них таились все бессонные ночи.

Эля вздохнула.

Темноту за окном нарушил серый свет пустынной станции – и тут же погас. Проехали.

– Месяц в школе не появлялся! – отдавался эхом голос женщины. – Не появлялся… не появлялся… не появлялся…

«Я тоже подолгу могла не появляться в школе, – мысленно сказала Эля, как бы обращаясь к этой женщине, – особенно – в старших классах. А теперь я могу подолгу не появляться на парах. Потому что мне там не нравится».

Телефон в руках Эли завибрировал. Дрожь пронеслась по телу. Вспыхнул дисплей. Трясущимся пальцем Эля прикоснулась к иконке извещения о сообщении, боясь, но в то же время, надеясь увидеть имя Петра Старицкого. Разочарование: под датой имя – Таисия Капитурова. Это школьная подруга, с которой Эля почему-то до сих пор общалась, хотя их ничего не связывало…

Тая предлагала встретиться, как только Эля приедет в город.

Эля согласилась.

18:45

давай

Тая ждала на станционной площади, освещённой неоновыми вывесками кофеен и табачных ларьков. Эля надеялась не увидеть её, но Тая, высокая, в красном пальто, выглядела слишком заметно. С другой стороны, рассудила Эля, присутствие Таи, несмотря на их отношения, оттягивает то время, когда она будет дома.

– Привет, – раздался голос, мягкий, но уверенный и достаточно громкий.

Свет фонаря позолотил лицо – с узким закругляющимся лбом, незаметными прозрачными бровями и невыразительными скулами. Черты лица Таи были довольно гармоничны и даже симпатичные, однако – заурядны и блеклы. Подруга почему-то всегда невольно вызывала у Эли такую банальную ассоциацию – как моль, серая, с пыльными крыльями. Глаза у Таи были серые и волосы – льняные, длинные.

– Сколько у тебя времени? – спросила Тая, заправляя серую прядь за ухо.

– Сколько угодно, – как обычно отозвалась Эля. – Куда пойдём?

Тая пожала плечами.

– У меня есть полчаса, – предупредила она. – Надо делать историю.

Эля покачала головой. Её тёмные волосы, когда-то подстриженные под каре, но не уложенные, опали на лицо.

Они пошли во дворы.

Тая спрашивала:

– Как у тебя прошёл день?

Эля шла, запустив руки в и без того растянутые карманы пальто, сутулясь и глядя под ноги. В плечо врезался ремень тяжёлой сумки. Пальто и свитер под ним смягчали это давление. В обволакивающе-влажном воздухе пахло осенью – сырой листвой. Лицо покалывала редкая холодная морось, поэтому Эля пряталась за волосами. Изморось пропитывала волосы, пальто, акриловую шаль.

– Ты знаешь, что для определения влажности в метеорологии используются женские волосы, – внезапно, словно проигнорировав вопрос, начала Эля, – причём – обязательно прямые и светлые, потому что у них лучшая гигроскопичность?

– Что такое гигроскопичность?

– Способность материала впитывать и удерживать влагу. Почва тоже обладает гигроскопичностью. Она удерживает эту влагу под действием капиллярных сил.

Они шли по пустынной асфальтированной дорожке через двор школы, в которой ещё недавно учились вместе. На углу здания тепло светились высокие окна физкультурного зала, изнутри завешанные сетками.

– Ты говоришь, что тебе не нравится учиться, но так любишь делиться своими знаниями, – заметила Тая. – А ещё зачем-то закрываешь лицо, хотя ты такая красивая… Но неуверенная.

Эля лишь бросила на неё раздражённый взгляд, но ничего не сказала.

Тая умела время от времени попадать в больное место, когда говорила, не думая. Эля пыталась сдержаться, но далеко не всегда получалось, когда она напрягалась и занимала оборонительную позицию после слов… подруги. Вообще, она сомневалась насчёт того, может ли назвать Таю, равно как и кого бы то ни было, подругой, другом…

– Почему мы с тобой дружим? – спустя какое-то время спросила Тая задумчиво, после того, как они молча шли, размеренно шурша опавшими листьями, после того, как в темноте пронеслись несколько поездов, посылая протяжные гудки в темноту.

Эля вздохнула – или это сухой лист, подгоняемый ветром, проскрёб по асфальту (ей ещё вспомнились строки:

…Метался, стучался во все ворота,

Кругом озирался, смерчом с мостовой…)

– Я не знаю, – призналась она: набрала в грудь воздуха, закрыла глаза – и выпустила слова на свободу.

Тая и прежде задавала этот вопрос, но тогда Эле казалось, что больше – себе, и Эля игнорировала, увиливала от ответа, отшучивалась. Теперь – призналась, в том числе, и самой себе.

– Может быть, потому что мы обе были одиноки в школе и нам было не с кем общаться? – предположила Эля. – Тогда почему мы с тобой общаемся до сих пор?

Тая расстроилась. Жёлтый электрический фонарь осветил её лицо: поджатые тонкие губы, рыжеватые брови изогнулись, подтянувшись вверх. Эля взглянула – и ей стало жалко Таю.

В обволакивающе-влажной осенней темноте светились окна приземистых старых домишек. Жёлтые квадраты с уютными занавесками – а за ними можно было увидеть чьи-то чужие кухни или комнаты, манящие своим теплом и обжитостью. В одном из таких домов жила и Эля, но в отличие от других, собственное жилище не казалось ей таким же притягательным. Чужие окна снаружи казались тёплыми, а своё жильё она знала изнутри. Она не хотела туда возвращается.

Накрапывал дождь. Ледяная изморось тонкими иголками жалила лицо и грудь.

– У меня есть зонт, – сказала Тая.

Эля снова посмотрела на неё. С облегчением: хорошо, что у неё есть зонт – это позволит побыть с ней вдвоём, а не дома, чуть больше времени.

Купол зонта, обтянутый прозрачной плёнкой, хлопнул и раскрылся над их головами. Вдвоём под одним зонтом стало уютнее. «Я точно запомню этот момент», – пронеслось в голове у Эли.

– Я сегодня встретилась со Старицким, – поделилась она. – Помнишь, я рассказывала?

– Да? И что вы делали?

– Ничего особенного. Посидели поели на вокзале. Поговорили. Знаешь, с ним так интересно – как будто всю жизнь друг друга знаем…

Тая обернула к ней лицо и смотрела с интересом.

– Это тот, с поэтического вечера?

– Тот, – кивнула Эля.

– А он красивый?

Эля неуверенно и даже как-то виновато передёрнула плечами. Вот здесь они ещё расходились: Эля была убеждена, что внешняя красота в человеке – далеко не самое главное качество, а для Таи наружность имела большое значение. Зачастую Тая позволяла себе комментировать внешность парней, с которыми общалась Эля, и обычно – нелицеприятно. В этот раз Эля уже заранее напряглась от мысли, что Тая может узнать, как выглядит Старицкий…

Эля сказала:

– Мне хорошо с ним. Это же не зависит от того, как он выглядит.

Тая вздохнула:

– Эль, ты красивая девушка и заслуживаешь такого же красивого парня. Вот, правда, у нас в стране красивых мужчин осталось мало из-за войны…

– Во-первых, я не «Эль»! – внезапно вспыхнула Эля. – Во-вторых, кто сказал такую глупость? Ещё ходил, наверное, потом довольный такой, думал, что охуеть какую умную вещь сказал! А в конце концов, Тая, какая тебе разница, как выглядит человек, который нравится мне?

Тая понурилась и весь вид её сделался каким-то жалобным и даже жалким. Она двумя руками вцепилась в ручку зонта, сгорбилась.

– Ты же моя подруга, – произнесла она, несмело заглушая шуршание дождливого вечера. – Я просто желаю тебе всего самого лучшего.

– Лучшего – по твоему мнению? – с металлом в голосе проговорила Эля, желая причинить своим тоном, своими словами как можно больше боли. – Тебе с ним не детей крестить! Если ты называешь меня своей подругой, то и будь моей подругой: будь со мной на равных, займи мою сторону, хоть когда-нибудь! Мне хватает бабки, мне хватает матери – того, что они за меня решают! Я сыта этим по горло!

В шелесте дождя, пропахшем жухлой листвой, послышался тихий всхлип. Узкая Таина ладонь скользнула по щеке – и её лицо исказилось. Она стала выглядеть более жалкой. Эля поджала губы и молча отвернулась. Она всё ещё стояла под тем же зонтом, запустив обе руки в карманы пальто. Дрожащей рукой Тая судорожно удерживала зонт, его купол покачивался. Холодные капли отскакивали от него и скатывались. Дождь усиливался.

Элино пальто и ажурная акриловая шаль впитывали влагу и становились тяжелее, казалось, уже не грели, а наоборот – были холодные…

А у Таи лицо было мокрое.

– Почему ты так ко мне относишься? – дрожащим голосом спрашивала она. – Мне неприятно! Я не позволю так относиться к себе!

Эля шумно вздохнула.

– Да потому что с тобой невозможно нормально разговаривать! – огрызнулась она и, всё так же держа руки в карманах, выскользнула из-под зонта и ушла в дождь.

У Эли на телефоне было несколько пропущенных…

– И где опять шлялась?! – встретила её недовольная Лидия Васильевна, нахохленная, кутаясь в голубой байковый халат.

Тощие руки в сети морщин и пигментных пятнах, узкие морщинистые губы, смыкающиеся во линию, бледные глаза и тонкие, крашенные в свекольно-бордовый, волосы, собранные сзади в низкий хвост – Лидия Васильевна, строгая преподавательница танцев на пенсии. Для своих семидесяти двух она была достаточно бодра, но характер, в том числе, и в силу возраста, имела весьма скверный.

– Ба, я устала… – вздохнула Эля, скидывая с плеча холодное пальто. – Не начинай, пожалуйста, а…

– А я вся извелась, – продолжала Лидия Васильевна железным голосом. – Ты почему трубку не берёшь, когда тебе звонят?

– Я не слышала…

– А зачем тебе мать телефон покупала? Чтобы ты свои тупые видики смотрела или сидела тыкала что-то вместо того, чтобы делом заниматься? Я всё матери скажу!

– Ба, – вздохнула Эля, – мне девятнадцать, если что…

– И что? Ума-то так и не нажила, зато хамить научилась.

Эля повесила пальто на плечики в шкаф, сделала шаг в коридор и посмотрела в глаза преградившей ей путь бабушке (странно, что в русском языке это слово употребляется, в основном, в такой ласковой форме, но в то же время, в современной литературе есть такая книга как «Похороните меня за плинтусом»).

– А то, что меня тем, что пожалуешься маме, ты не напугаешь, – нарочито смело, с вызовом заявила Эля.

Она пошла мыть руки, дыша запахами дома и скудного ужина. За шумом воды она не расслышала, как бабушка назвала её «потаскушкой», а из своей комнаты вышел дед и спросил:

– Элечка пришла?

– Опять шлялась где-то твоя Элечка, – фыркнула Лидия Васильевна, медленно направившись на кухню. – Вырастила двух хабалок – ещё и третья на мою голову… Ничего ей не интересно, учиться не хочет – только шляется где-то. Что за наказание мне такое, господи? Когда же это кончится-то? Хоть на старости лет уж спокойно дожить…

– Лида! – возмутился дед, пытаясь догнать её по коридору и сильно припечатывая трость к полу. – Что ты такое говоришь-то? У нас замечательные девчонки!

Лидия Васильевна закинула на плечо полотенце и, не оборачиваясь, обратила свой гнев на него:

– Может, они и были бы замечательными, Лёня, если бы ты тоже занимался ими. А то всё – Лида: и в школу собери, и отведи, и накорми, и уроки проверь… Ты хоть один раз уроки у них проверил? на собрание сходил? А я помню всех их учителей поимённо. А я тоже работала, Лёнь!

– Лида, ну давай не будем…

– Что – Лида?! – взвилась Лидия Васильевна. – Что – Лида?! Не смей мне ничего говорить! Если бы не я, ты бы помер давно!.. Жрать садитесь… И эту зови.

Эля незаметно спряталась в своей комнате. Одной рукой гладя мурлыкавшего кота, другой она держала телефон. Лицо её было сосредоточенно. Час назад ей написал Пётр Сатрицкий. С тех пор он не появлялся в сети.

18:55

Вы дома?

После короткого ответа «да» Эля двумя большими пальцами принялась строчить ему длинное сообщение:

Я очень рада, что встретилась с вами сегодня. С вами мне действительно хорошо, как ни с кем больше. После того, как я приехала в Щёлково, я встретилась с подругой. Честно, даже не знаю, могу ли её так назвать. Дело в том, что здесь мне больше не с кем общаться, но с ней мы не можем и сказать друг другу пару слов – как тут же начинаем спорить и ссориться. Сегодня мы тоже поссорились, из-за какого-то пустяка. Мне даже её немного жалко…

Ещё я опять поссорилась с бабушкой. Я не говорила этого, но на самом деле я всю жизнь прожила с бабушкой и дедушкой. Так вышло. У бабушки очень тяжёлый характер, она постоянно что-то от меня требует. Она хочет контролировать каждый мой шаг. Я уже не могу тут жить.

Поэтому я очень ценю, когда в моей жизни появляются люди, с кем я чувствую себя комфортно – например, с вами. И я очень боюсь терять вас. Я очень боюсь одиночества.

Приоткрылась дверь. Стукнув о порог палочкой, вошёл Леонид Сергеевич. Кот ощерился под рукой у Эли, а Эля бросила недовольный взгляд на деда, прервавшего её мысли.

– Элечка, иди кушать.

– Я не хочу, – отозвалась Эля.

Леонид Сергеевич заметно расстроился.

– Не хочешь? А бабушка готовила, старалась. Мы тебя ждали.

– Я не хочу, – повторила Эля, – спасибо. Я поела по дороге.

Дед вышел, расстроено шаркая по полу. Эля вернулась к телефону. Вверху на дисплее повисло сообщение от Таи Капитуровой.

19:55

Эль, ты дома?

Эля смахнула его. Затем большим пальцем она коснулась кнопки «бэкспейс» – и пустота начала вытеснять белые буквы.

За стеной послышался голос бабушки:

– Вот паразитка! – и зазвенел бьющийся фарфор.

Кот в Эленой комнате резко поднял голову и навострил уши.