Читать книгу 48 ступеней к Виноградарю - - Страница 7

После службы мы вновь отправились в прошлое моего героя. И наш путь лежал к холму Сололаки.

Мы подъехали к площадке, откуда открывался великолепный вид на город, а чуть поодаль статуя Матерь Картли встречала нас своим молчаливым взглядом. Высокая женская фигура в длинной национальной одежде, возвышающаяся над Тбилиси, смотрела вдаль. В чертах ее лица читались мягкость и холодная решимость. В одной руке она держала чашу с вином, которую предлагала друзьям, а в другой – меч, чуть наклоненный вниз, но готовый взметнуться, если придется защищать родную землю.

Ламара не случайно выбрала это место для начала съемок – хотела показать гостеприимство грузинского народа. Так, она ненадолго скрылась в салоне автобуса и вернулась с деревянным ящиком в руках.

Я с любопытством наблюдал, как она открывает крышку и достает оттуда несколько глиняных кубков.

– Что это?

– Семейная коллекция, – ответила она, раздавая их. – Мой отец всегда говорил: настоящее вино – из той земли, которая держит твои корни. Я подумала, это хорошее начало.

– Ты серьезно привезла их с собой? – удивился наш оператор, бережно принимая кубок.

– Конечно. Разве можно пить вино из пластика на таком месте? – шутливо произнесла Ламара, разливая красное терпкое саперави.

– За что мы пьем? – спросил я ее.

– Для начала, могесалмебит Сакартвелоши! – сказала она с улыбкой, подняв свою чашу с вином. – Я знаю, что почти каждый из вас родился здесь, но не все успели вырасти на этой земле. Кто-то из вас, – она взглянула на меня, – давно тут не был, а кто-то, – кивнула в сторону Купера, – впервые ступил на эту землю. Пьем за тех, кто помнит свои корни, и за тех, кто, хоть и временно, называет ее своим домом! Кэтили икхос тквэни мобрдзанэба!

Все подняли кубки, и я ощутил, как слова Ламары, словно виноградная лоза, обвивают душу, пробуждая в сердце давнюю привязанность к этому месту.

Купер сделал глоток вина и с доброй иронией заметил:

– Ну что ж, господа, с вашим грузинским гостеприимством вы и врага за стол посадите! Такое чувство, будто меня здесь не просто приняли – а вписали в семейную хронику!

Гога улыбчиво кивнул:

– Осторожней, Купер, так и женишься тут случайно!

– Эй! – Купер сделал вид, что испугался. – Я еще не готов к такой степени интеграции!

Ребята рассмеялись, и Ламара, улыбаясь, добавила:

– У нас не бывает «случайно». У нас все – по любви. И особенно гостеприимство.

– Хорошо сказано! – произнес я, поднимая свой бокал. А потом уже громче добавил: – Теперь позволь, я познакомлю тебя с нашей командой поближе! Официальное знакомство – как грузинский тост, без него никак!

– Я в предвкушении!

– Начнем с Купера, нашего оператора! Его мать гречанка, отец – американец. В спорте он поддерживает тех, кто реже выходит из кадра.

Купер скосил на меня взгляд:

– Статистика важна. Чем больше кадров, тем ближе победа.

– Видите? Человек верен принципам! Дальше – Гога! Режиссер с грузинской душой и терпением, которого хватает ровно до третьего дубля.

– Точно, – спокойно кивнул Гога. – Первый раз – подскажу. Второй раз – покажу. На третий – ты идешь пить чай, а я – чачу.

Ламара рассмеялась.

– Теперь Нико, наш звукооператор! Если работа Гоги заканчивается чачей, то работа Нико с нее только начинается, – пошутил я, подмигнув товарищу. – Говорят, он может настроить аппаратуру так, что слышит, как пробка крутится в кармане у Гоги.

– Всем известно, почему я с такой радостью согласился на этот проект, – подмигнул мне в ответ Нико.

– Потому что микрофон первым реагирует на звук открытой чачи? – усмехнулся Гога.

Нико задумчиво посмотрел на оборудование.

– Нет. Просто звук чачи всегда чище, чем звук актеров с третьего дубля.

Смех прокатился волной, но все постарались сделать вид, что смеются над чем-то другим.

– А вот и Тамаз, наш светотехник! Мы придумали про него поговорку… – Стоило мне это произнести, как ребята тут же дружно подхватили: «Если кто-то из нас пропадет, Тамаз подсветит и найдет!» – Он почти всегда молчит, чтобы все слушали Гогу. – Тамаз щелкнул фонариком в сторону Гоги и кивнул, вызвав новый взрыв смеха. – Вот и вся команда! Как видишь, они скромные и исключительно талантливые!

Ламара подняла чашу:

– Похоже, это будет интересное путешествие!

– Теперь твоя очередь, Гловели, – сказал я, подливая ей еще немного вина. – Давай, расскажи что-нибудь о себе.

Она опустила взгляд, наблюдая, как капли вина медленно стекают по краю ее кубка.

– Я просто девушка, которая считает ступеньки у храмов.

– Неплохо, – усмехнулся Гога, скрестив руки на груди. – Но звучит как половина правды. Расскажи побольше о том, кто ты? Чем занимаешься?

Купер, не говоря ни слова, приблизил камеру, поймав ее профиль.

– А что рассказывать? Я не гид, если ты об этом.

– Мы уже заметили, – вставил Нико. – Гиды обычно не кричат в громкоговоритель, если только не обнаружили, что половина группы ушла в хинкальную.

Команда захихикала, и Ламара, улыбнувшись, сдалась:

– Мой дед делал вино в Кахетии. Отец преподавал историю. Половину детства я провела с ним в музеях и на раскопках. Рисовала, чтобы не скучать.

– «Рисовала», – протянул Гога, бросив на нее взгляд с легкой ухмылкой. – Это та часть, которую ты явно преуменьшаешь.

– Я просто хотела занять чем-то руки, вот и пошла в художку.

– И кто бы мог подумать, что «занять руки» выльется в картину, которая висит в нашем отеле, – произнес я, приподняв брови. – Скажи, это копия? Потому что оригинал, кажется, стоит как половина этого отеля.

Она взглянула на меня, и в ее глазах мелькнуло смущение, будто ее поймали с поличным.

– Это и есть оригинал, – спокойно сказала Ламара. – Я подарила полотно владельцу отеля в знак благодарности за участие в реставрации одного старого храма.

Купер тихо присвистнул, а Нико с Гогой переглянулись.

– Ну что ж, друзья, – сказал я, когда Ламара скромно отвела взгляд. – Мы пьем с великой художницей, которая, между прочим, согласилась стать нашим гидом!

– Я не великая художница, но охотно покажу вам ту Грузию, которую люблю.

– И это лучше любого расписания, – добавил я, поднимая свой кубок. – За Ламару!

– За нового друга нашей команды! – громко провозгласил Гога.

Все повторили его слова и испили вина.

Я приблизился к Ламаре и шепнул ей на ухо:

– Теперь ты официально часть нашей банды, Гловели.

– Я в этой банде с первой ступеньки Самеба, – ответила она и легко коснулась моего кубка. Будто знала все с самого начала…

***

Отец Лонгин немного помолчал, словно воспоминания вновь предстали перед его внутренним взором, и затем продолжил:

– В Ламаре удивительным образом сочетались дух воина и сердце маленькой девочки. В тот вечер я заметил, что статуя, видимая из разных уголков города, никогда не казалась мне такой живой, как в ее присутствии. Казалось, этот каменный символ обретал душу рядом с ней.

Мы общались, запивая слова вином, пока солнце не растаяло на наших глазах, оставив на память закат, который мне не забыть…

– Каким был тот закат, что спустя столько лет живет в вашей памяти?

Монах прикрыл глаза и произнес:

– В тот вечер закат не только окрашивал небесный свод. – Его голос стал тише, будто он боялся спугнуть само воспоминание. – Он жил, дышал, шептал…

Небо расплавилось в охре и пурпуре, медленно расползаясь по линии горизонта, как огонь по тонкой бумаге. Город словно впитывал это сияние, жадно пируя красками заката, наполняя улицы мягким светом. Солнечные отблески скользили по стеклянным фасадам, замирали на позолоте куполов и вспыхивали бликами в реке, прежде чем кануть в сгущающиеся сумерки.

Глядя на эти краски, все переживания, радости и горести, связанные с Тбилиси, снова ожили в моей памяти. Тогда я понял, что этот город живет внутри меня, пульсируя в такт с сердцем – это та часть, которая будет во мне, пока светит это солнце и существует этот закат…

– Красиво…

Отец Лонгин поднял глаза и ответил:

– Это про Ламару… Закат был лишь отражением ее глаз. Казалось, солнце спускалось, только чтобы коснуться нежного овала ее лица… Я видел, как багрянец растекался в ее зрачках, будто небо решило спрятаться там. В тот момент я вдруг ощутил, что хочу обнять ее так же крепко, как и этот город – безоговорочно и всем сердцем. Но тогда – всего лишь тихо прошептал ей: «Мадлоба». А потом осознал, что важные слова так и остаются внутри. И чем дольше ты молчишь, тем тяжелее становится их нести…