Читать книгу 48 ступеней к Виноградарю - - Страница 8

На следующий день мы продолжили съемки фильма, направившись в крепость Нарикала. Утро было холодным, и солнечные лучи прокладывали себе путь сквозь влажный и густой воздух, плавно раздвигая небесный занавес над городом. Камни под ногами покрывал тонкий налет инея, и с каждым шагом я чувствовал, как мороз цепляется за обувь и проникает под воротник.

– Почему здесь и так рано? – зевнув, спросил я Ламару, нарушая хруст наших шагов по покрытой инеем земле.

– Чтобы увидеть то, что рождается на рассвете.

Я огляделся. Тбилиси лежал внизу – серый, с покатыми крышами, меж которых вился тонкий дымок из труб. С высоты казалось, будто город еще не проснулся, затаившись в ожидании тепла.

– Эта крепость, в свое время служившая защитой города от врагов, олицетворяет дух грузинского патриотизма и стойкости, – сообщила нам Ламара. – Нарикала – это напоминание о том, что, несмотря на трудности и испытания, мы должны сохранять верность своим корням и испытывать гордость за свою историю, которая способна вдохновлять нас на новые подвиги.

– Конечно. Что же еще, как не руины и предания, сформирует нам дорогу в будущее, – сказал я с легкой усмешкой.

Ламара улыбнулась едва заметно:

– Иногда слова опережают мысли. Но ты поймешь.

– Спасибо за аванс, – пробормотал я с привычной ухмылкой. Но внутри скребло ощущение, что она понимала меня лучше, чем я сам.

Ламара остановилась и провела ладонью по холодному камню. В ее движении было что-то трепетное, как будто она касалась чего-то живого.

Обернувшись, она взглянула на меня и добавила:

– Мне хотелось, чтобы в фильме была эта крепость, потому что она воплощает ту несломимую силу духа, которая есть и в тебе.

Я замешкался. На языке вертелась очередная колкость, но я ее проглотил. Она смотрела на меня с такой искренней уверенностью, будто видела то, чего я сам не замечал. Мне казалось, если я оступлюсь, ее глаза удержат меня и подскажут верный путь, как компас, который никогда не ошибается. И я вдруг почувствовал себя неловко в броне моей иронии.

Купер чуть приблизился, стараясь поймать в кадр ее профиль на фоне пробуждающегося города.

– Видите этот склон? – Ламара указала на узкую тропу, петляющую вниз к крышам старого Тбилиси. – По нему поднимались защитники города. Многие из них знали, что могут не вернуться, но шли. Они понимали: если падет Нарикала – падет и город. Были времена, когда крепость завоевали, разрушали, но потом вновь восстанавливали. В этом ее сила – и наша тоже.

Ламара вновь остановила свой взгляд на мне.

Я кивнул, но ничего не сказал. Камера продолжала снимать. Tогда я не придавал значения тому, что самое важное в этом фильме не войдет в кадр. Оно останется здесь – в холодных камнях Нарикалы и в голосе Ламары, звучащем в утренней тишине.

***

– Что же там осталось, отец Лонгин?

– Пока я пытался понять историю крепости, Ламара рассказывала мне свою собственную. Она говорила о Нарикале как о верном товарище, который стоял за спиной Тбилиси и охранял его даже тогда, когда все остальное рушилось. Тогда я не сразу понял, что она говорила обо мне… О том, кем я мог бы стать для нее…

Отец Лонгин не договорил, но я почувствовал, что продолжение истории живет в его сердце, там, где уже нет места сожалению. Лишь тишине утра с холодным, пронизывающим улицы ветром. И покою старых камней крепости, переживших слишком многое, чтобы говорить. И в этом безмолвии продолжали жить слова Ламары. Они не исчезли, а просочились в трещины старых стен, затаившись там в ожидании своего часа, чтобы спустя годы найти путь обратно к Горе. Теперь эти слова живут в другой крепости – в молчаливых стенах сердца отца Лонгина.