Читать книгу Гнев ветров - - Страница 2

Бессонница пришла незваной гостьей, цепкой и холодной. Алайна так и не смогла лечь. Она несколько раз подходила к окну, вглядываясь в очертания деревьев парка Феникс, которые чернели на фоне светлеющего неба. Город затихал, готовясь к новому дню, но в ее душе буря, начавшаяся на мосту, только набирала силу.

Она пыталась найти логическое объяснение. Массовая галлюцинация? Изощренный розыгрыш с использованием спецэффектов? Стресс, накопившийся за месяцы монотонной работы? Каждое предположение рассыпалось в прах, столкнувшись с кристальной ясностью воспоминания: глаза незнакомца, его бесплотная улыбка, и слова, прозвучавшие на языке, которого она не знала, но понимала.

Возвращение… дыхание… память….

Ей нужен был якорь. Что-то настоящее, материальное, что могло бы вернуть ее в привычную реальность. В поисках этого якоря она подошла к старому дубовому комоду, единственному предмету мебели, который остался ей от матери. Айлин, ее мама, умерла, когда Алайне было всего пять. Она почти не помнила ее лица, лишь ощущение теплых рук и тихий голос, напевавший колыбельные. Ее воспитывала бабушка, мудрая и приземленная женщина, которая никогда не говорила о матери много, словно оберегая внучку от болезненных воспоминаний.

Верхний ящик комода был забит всякой всячиной: старые фотографии, письма, пара серебряных сережек, которые Алайна так ни разу и не надела. Она принялась перебирать пожелтевшие снимки, ища на них знакомые черты. Вот мама, совсем юная, смеется, стоя на скалах Мохер. Вот она с книгой в руках в саду Тринити-колледжа. На всех фотографиях у нее были те же глаза цвета мха, что и у Алайны, и та же задумчивая, отстраненная улыбка.

На самом дне, под стопкой открыток, ее пальцы наткнулись на что-то твердое. Это был небольшой дневник в переплете из темно-зеленой кожи, тисненой кельтским узлом. Он был заперт на крошечный замочек, но тот проржавел от времени, и когда Алайна потянула за обложку, хрупкий механизм поддался со слабым щелчком.

Она открыла первую страницу. Изящный, каллиграфический почерк матери, который она знала по подписям на открытках, здесь выглядел иначе – торопливым, сбивающимся, полным напряжения. Дата стояла за год до ее рождения.

12 мая.

«Он снова говорит со мной. Ветер. Бабушка говорила, что это дар, наследие нашей крови. Она учила меня слушать его, понимать его язык, сотканный из шелеста вереска и морского прибоя. Но здесь, в Дублине, его голос стал другим. Он больше не поет – он предупреждает. Он бьется в окна моей квартиры, словно заблудившаяся птица. Иногда мне кажется, что я единственная в этом огромном городе, кто слышит его отчаяние. Или я просто схожу с ума».

Алайна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она перевернула страницу.

3 июня.

«Сегодня я видела одного из них. Возле собора Святого Патрика. Он стоял под дождем, и капли не касались его плеч. Он просто смотрел. Не на меня, а сквозь меня, словно я – окно в мир, который ему интересен. Я знаю, что не должна была привлекать их внимание. Бабушка всегда говорила: «Живи тихо, Айлин. Наша кровь – это маяк в тумане. Не свети слишком ярко, иначе на твой свет придут не только корабли, но и чудовища из глубин». Но как не светить, когда внутри тебя горит огонь, зажженный до твоего рождения?».

Сердце Алайны забилось быстрее. Чудовища из глубин. Незнакомец под дождем. Это было слишком похоже на то, что случилось с ней. Это не могло быть простым совпадением.

Она лихорадочно перелистывала страницы. Многие из них были пусты, на некоторых – лишь зарисовки спиралей и узлов, похожих на тот, что был на обложке. А затем она нашла запись, от которой кровь застыла в жилах. Почерк стал почти неразборчивым, буквы плясали, словно в лихорадке.

21 сентября.

«Я была глупа. Я думала, что смогу жить среди них, быть одной из них. Но кровь сидов не прощает забвения. Она требует своего. Теперь я знаю, что во мне растет новая жизнь. И эта жизнь – не только моя. Она – мост. Она – последняя надежда и последняя опасность. Они почувствовали ее. И те, кто ждет, и те, кто ненавидит. Скрытый народ, Na Faoi-Ghaoithe, помнит своих дочерей. И теперь они придут за ней. Или за мной».

Кровь сидов. Скрытый народ.

Слова из древних легенд, которые бабушка рассказывала ей перед сном. Сказки о волшебном народе, живущем в полых холмах, о музыке, способной увести смертного в иной мир, о королях и королевах, правящих вечно в стране без зимы. Для нее это всегда было лишь фольклором, красивой выдумкой. Но здесь, в дневнике ее матери, эти слова были написаны как неоспоримая, ужасающая правда.

Хрупкая скорлупа ее привычного мира, давшая трещину на мосту, теперь разлетелась на тысячи осколков. Ее мать верила в это. Она жила с этим страхом. И она писала о ней, о своей еще не рожденной дочери.

Последняя запись была сделана всего за несколько недель до ее смерти. Страница была влажной от высохших слез.

15 января.

«Я больше не могу их сдерживать. Они близко. Каждую ночь я слышу их музыку в ветре – зов и угрозу. Я должна защитить ее. Я не могу позволить им забрать ее в свой угасающий мир или дать другим уничтожить ее. Есть только один способ. Спрятать ее. Спрятать у всех на виду. Отдать ее в мир людей, в мир без магии и без памяти. Стереть с нее запах вереска и тумана, укутать ее в запахи асфальта и книг. Я оставлю ее с мамой, она поймет, что делать. Она закроет за мной дверь. А я… я уведу их за собой, подальше от ее колыбели. Если однажды шторм все же найдет тебя, моя маленькая Алайна, если ветер заговорит с тобой, как говорил со мной, – не бойся. Ищи хранителя историй. Того, кто еще помнит истинные имена».

Алайна закрыла дневник. Руки ее дрожали.

Она больше не была дочерью преподавателя литературы, тихой и незаметной. Она была дочерью женщины, которая верила, что в ее жилах течет кровь сидов. Женщины, которая пожертвовала собой, чтобы спрятать ее. И которая оставила ей последнее, отчаянное послание.

Ищи хранителя историй.

Ветер за окном снова набрал силу. Но на этот раз в его завываниях не было угрозы. Это был тихий, настойчивый шепот. Тот же самый, что преследовал ее всю жизнь. Но теперь она знала, что это не игра ее воображения.