Читать книгу Код Эскулапа - - Страница 6

Ошеломление длилось недолго. Его сменила ледяная ярость. Они не просто наблюдали – они вторглись в саму его суть, в его ДНК, в последнее пристанище приватности. Это было не предупреждение. Это была демонстрация силы. «Смотри, доктор Восс, мы можем дотянуться куда угодно. Даже до твоего генетического кода».

Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках распечатку своего генома. Его генома. Того самого, что он никогда никому не передавал. Каждая строчка, каждый маркер был ему знаком – он видел достаточно таких отчётов в своей практике. Но видеть собственный – это было как смотреть на своё вскрытое тело со стороны. Голая, беззащитная биологическая правда, которую он никогда не предназначал для чужих глаз.

Марк впервые за долгие месяцы почувствовал не беспомощность, а чистый, неразбавленный гнев. Он схватил с полки бутылку виски, налил полстакана и залпом выпил. Алкоголь обжёг горло, но не смог согреть внутренний холод.

Гнев был странным образом очищающим. Он выжег остатки страха и сомнений. Теперь у него не было выбора. Они сами перешли линию, которую нельзя было переходить. Они сделали это личным. Не просто карьера, не просто репутация – сама его биологическая сущность стала полем боя. И на этой территории отступать было некуда.

Он перечитал письмо. Адрес отправителя, разумеется, вёл в никуда. Файл был чист, без метаданных, которые можно было бы отследить. Работа профессионалов.

«Жаль, ошибаетесь».

Эти два слова жгли сильнее, чем весь остальной текст. Они были не просто насмешкой. Они были диагнозом. Приговором. "Вы ошибаетесь, доктор Восс, думая, что можете играть в наши игры. Вы ошибаетесь, полагая, что у вас есть шанс. Вы ошибаетесь в самом своём предназначении".

Ошибаюсь в чём? В том, что лезу не в своё дело? В том, что не могу смириться? Или в чём-то большем?

Его ум, воспитанный на диагностике, начал анализировать эту фразу как симптом. "Ошибаетесь" – относительно чего? Относительно его расследования? Относительно его собственной генетической судьбы? Или относительно самой природы "Эскулапа"? Что если он с самого начала смотрел не в ту сторону?

Его взгляд упал на папку с делом Яна. Он всегда был уверен, что его обвинили несправедливо. А если… если он ошибался не в том, что его виноваты, а в том, кого он считал виновным? Он всегда думал, что это была чья-то халатность, чья-то ошибка. А если это был умысел? Если смерть Отто Яна была не несчастным случаем, а… «коррекцией»?

Мысль была настолько чудовищной, что его мозг сначала отказывался её принимать. Медицина как орудие убийства. Диагноз как смертный приговор. Врач как палач. Это противоречило всему, во что он верил, всему, чему его учили. Но чем дольше он смотрел на свой генетический профиль, тем больше эта идея обретала зловещие очертания.

Эта мысль была настолько чудовищной, что он едва не сел от слабости. Он схватил папку и начал лихорадочно перебирать бумаги. Данные мониторов, заключения экспертов. Он искал то, что упустил. То, что не вписывалось.

Его пальцы лихорадочно перелистывали страницы. Теперь он смотрел на них другими глазами – не как на свидетельство его ошибки, а как на улики преднамеренного убийства. Каждая строчка, каждый график превращались в возможные следы преступления. Он был не некомпетентным хирургом – он был орудием в руках убийцы.

И он нашёл. В отчёте анестезиолога, том самом, что он перечитывал десятки раз, была строчка, на которую он раньше не обращал внимания. «За 10 минут до остановки сердца отмечен кратковременный подъём температуры тела до 37,8 градусов». Ничего критичного. Частая реакция на стресс, на препараты. Но теперь эта цифра горела огнём. Внезапный, быстрый подъём температуры… как при мощной иммунной реакции. Как при введении чужеродного агента.

Его медицинские знания складывались в ужасающую картину. Внезапный подъём температуры + кратковременный всплеск на ЭЭГ + мгновенная остановка сердца. Это был не инфаркт. Это была реакция на что-то. На введённый препарат? На токсин? На генетический триггер? Они не просто убили Яна – они использовали его, Марка, как инструмент убийства. Сделали его руками грязную работу, а потом списали на него же.

–– Марк? Что случилось? Ты в порядке?Он достал свой телефон и набрал номер Лизы. Она ответила почти сразу, голос сонный.

–– Отто Ян, – выпалил он, не поздоровавшись. – У него был подъём температуры за несколько минут до остановки сердца. Почему?

–– Что? – Лиза явно была сбита с толку. – Марк, сейчас три часа ночи. О каком подъёме температуры?

–– В твоём отчёте! В отчёте анестезиолога! За десять минут до смерти. 37,8.

Он слышал, как она переворачивается в постели, пытаясь проснуться и собраться с мыслями. Ее голос был густым от сна, но в нем уже появилась тревожная нота. Она понимала, что это не обычный ночной звонок.

–– Да, сейчас помню… Мы списали это на реакцию на премедикацию. Иногда бывает. Ничего необычного.На том конце провода повисла тишина.

–– А если это было что-то другое? – его голос звучал хрипло. – Острая воспалительная реакция? На что-то, что ввели в его систему?

–– Марк, – голос Лизы стал твёрдым. – Ты себя запускаешь. У тебя есть что-то конкретное?

Он слышал в ее голосе не просто скепсис, а страх. Страх за него. Страх перед тем, во что он превращается. Но сейчас было не время для жалости.

–– Мне прислали мой генетический тест. Полный. Я его никогда не сдавал. С пометкой: «Жаль, ошибаетесь».Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки.

Тишина на другом конце стала абсолютной. Он представлял, как она сидит в постели, сжимая телефон, пытаясь осознать сказанное. Генетический тест. Несанкционированный. Полный. Это было нарушением всех возможных границ.

–– Боже правый, – наконец прошептала Лиза. – Откуда?На этот раз тишина затянулась надолго.

–– Не знаю. Но они знают, что я копаю. Они знают, кто я. И теперь они играют со мной.

–– Марк, это уже опасно. Тебе нужно остановиться. Обратиться в полицию.

–– К Крафту? – он горько рассмеялся. – Он первым делом обвинит меня в том, что я подделал это письмо, чтобы привлечь к себе внимание. Нет. Теперь уже поздно останавливаться. Они сами вышли на меня.

–– Что ты собираешься делать?

–– То, что умею лучше всего. Ставить диагноз. – Он посмотрел на распечатанные им имена. – У этих смертей должен быть общий возбудитель. Я найду его.

Он говорил это с холодной уверенностью, которой не чувствовал. Но он знал – другого пути нет. Они объявили ему войну на уничтожение. И он должен был ответить тем же. Его оружием была медицина. Его полем боя – человеческое тело. А противником – тот, кто превратил исцеление в убийство.

Он положил трубку, осознавая, что втянул Лизу в опасную историю ещё глубже. Но он был благодарен, что она есть.

Одиночество было бы смертным приговором. А так… так у него был шанс. Маленький, призрачный, но шанс. И иногда в медицине именно такого шанса было достаточно, чтобы спасти жизнь. Только теперь на кону была его собственная жизнь. И, возможно, жизни многих других.

Утром его ждал новый сюрприз. На пороге квартиры, прямо на полу, лежал небольшой конверт без марки и адреса. Кто-то подсунул его ночью.

Он поднял его с странным чувством предвкушения. Игра продолжалась. Ход противника. Что на этот раз? Угроза? Предупреждение? Или новая порция "доказательств"?

Внутри был единственный лист бумаги. Распечатка электронного письма. Письмо было от Людвига Бауэра своему адвокату, датированное за неделю до смерти.

«…по результатам генетического теста в «Эвридике» выявлена предрасположенность к онкологическим заболеваниям. Подавляющая. Почти стопроцентная вероятность развития рака поджелудочной железы в течение пяти лет. Они предлагают экспериментальный превентивный протокол. Всё это очень тревожно…»

Сердце Марка учащённо забилось. Пазл вставал на место. Бауэр узнал о своём смертельном риске. Ему предложили "лечение". И через неделю он умер. "Экспериментальный превентивный протокол" – что это было? Химиопрофилактика? Или эвфемизм для "ускорения"? Убрать проблему до того, как она проявится?

Сердце Марка учащённо забилось. Вот оно. Прямая связь. Бауэр узнал о своём высоком риске. И через неделю он мёртв. «Экспериментальный превентивный протокол». Не было ли это эвфемизмом для «коррекции»? Убрать проблему до того, как она проявится.

Но зачем убивать его, если рак и так должен был развиться? Чтобы ускорить неизбежное? Или… потому что их прогноз был ложным? Что если "Эскулап" не просто выявлял риски, а создавал их? Или преувеличивал? Чтобы оправдать "превентивные меры"?

Но зачем убивать его, если рак и так должен был развиться? Чтобы ускорить неизбежное? Или… потому что их прогноз был ложным? Как в случае с Эрикой Шольц, которую он позже нашёл в базе «Генезис»?

Мысль была настолько чудовищной, что затмевала все предыдущие. "Эскулап" не просто убивал тех, у кого были реальные риски. Он создавал эти риски в своих отчётах. Он ставил смертельные диагнозы здоровым людям, а потом "исправлял" их. Это было не лечение. Это была система легализованных убийств под видом медицины.

Он посмотрел на конверт. Кто его подбросил? Сам «Эскулап», продолжая свою извращённую игру? Или… кто-то изнутри системы, кто пытается ему помочь, оставаясь в тени?

Неизвестный союзник. Возможно, тот самый, кто оставлял пометки в библиотеке. Кто-то, кто видел правду и пытался противостоять системе изнутри. Но почему анонимно? Из страха? Или потому, что иначе помощь была бы невозможна?

Неизвестный союзник казался маловероятным. Скорее, это была новая подсказка в охоте, где он был и охотником, и дичью.

Он стоял на распутье. С одной стороны – "Эскулап" с его всевидящим оком и безжалостной эффективностью. С другой – тени союзников, чьи мотивы были непонятны. А посередине – он, с папкой улик и яростью в сердце. Но ярости было недостаточно. Нужен был план. Стратегия. Диагностический подход.

Он собрал все документы в одну папку: дело Яна, дело Бауэра, Шульце, Фогель, распечатку письма Бауэра и его собственный генетический отчёт. Теперь это было не просто собрание улик. Это было медицинское дело. История новой болезни. Болезни под названием «Эскулап».

Он открыл чистый лист бумаги и начал писать. Сначала – симптомы: "несвоевременные смерти успешных людей", "генетические тесты с завышенными рисками", "отсутствие альтернативных версий". Потом – дифференциальный диагноз: "система целевых убийств", "коррумпированная медицинская организация", "фанатичная секта". И наконец – план лечения: "выявить возбудитель", "найти уязвимые места", "нейтрализовать источник инфекции".

И он, доктор Марк Восс, был единственным, кто видел её симптомы. Теперь ему предстояло найти лечение. Или стать её следующей жертвой.

Он посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Его лицо было бледным, глаза горели. Он больше не был сломленным хирургом. Он был диагностом, столкнувшимся с самой сложной медицинской загадкой в своей жизни. И как любой хороший диагност, он не успокоится, пока не найдёт ответ. Даже если этот ответ убьёт его. Потому что иногда сама диагностика – уже лечение. А правда – единственное лекарство от лжи.