Читать книгу Это было в России. Музыка 2010-х от кальян-рэпа до постпанка - - Страница 5

Давайте еще раз суммируем то, с чем русская музыка приходит в 2010-е. Музыкальные пираты процветают: продажей музыки не заработать. Интернет уже играет значительную роль в жизни общества, но цифровизация России не достигла той степени, когда бабушка из провинции оплачивает кило картошки онлайн-переводом в банковском приложении.

К 2014 году продажи физических носителей перестают играть заметную роль в индустрии – сошлюсь на исследование InterMedia. С 2004 года они сокращаются в 25 раз (с 487 млрд рублей до 843 млн). За 10 лет страна переходит на потребление музыки через цифровые форматы – скачивание и стриминг. Но горе тем артистам, кто решил попытать счастья в это лютое безвременье 2004–2014 годов. Это была эпоха, когда об артисте уже узнавали благодаря интернету, но он там еще не зарабатывал.

Неудивительно, что новую музыку искали в интернете. Ведь по ТВ и радио крутили не то, что слушали на самом деле. К началу 2010-х по телевизору показывали не тех артистов, которых все знали, а тех, которых не знал никто. Поп-музыка обслуживала устаревающие телеканалы и звучала на корпоративах – она попросту «забила» на простого слушателя или застряла, как говорил Владимир Завьялов, «в люксовом гетто». Русская поп-музыка все еще ехала по рельсам 1990-х, когда уже нет худсоветов, но не появилось конкуренции. Звезды русской попсы напоминали советскую номенклатуру. Это была закрытая и замкнутая на себе индустрия, в которую попадали по блату, а не из-за хитов. В ней было минимум стиля и свежести, но что важнее – почти не было и по-настоящему народных песен.

«С другой же стороны, а что еще так объединяет, как не поп-музыка? Вот, например, есть песня “Прованс” певицы Ёлки – это вообще гимн, наверное, поколения. Она объединяющая, близка и белоленточникам, и чернорубашечникам, она всем нравится. Потому что “уютное кафе с плетеной мебелью” – это близко любому человеку, и об этом, как ни странно, можно петь. И поэтому я к поп-культуре с огромным интересом отношусь, конечно».

Сергей Шнуров, 2012

«Белоленточники» – еще одна примета эпохи. Ее будут называть «Болотной». Протесты против фальсификации выборов 2011–2012 года. в Москве, кульминацией которых стало многотысячное стояние оппозиционеров на Болотной площади, показали, что интернет способен выводить людей на улицы. Участники протестов носили символические белые ленточки – отсюда и появился неологизм, синоним «оппозиционера».

Последствия митингов были значительными. Так же, как и в событиях «Арабской весны» 2011 года, оппозиционеры координировали свои действия и агитировали массы с помощью соцсетей. Столичный средний класс требовал быть услышанным, и у него это получилось. И хотя политически это не сулило никаких перспектив для российской оппозиции, именно события на Болотной сформировали новый облик протеста. Он перестал ассоциироваться с чем-то маргинальным, с собранием городских сумасшедших. Аудитория многих оппозиционных митингов и музыкантов с либеральными взглядами стали пересекаться. Да и сами артисты стали чаще светиться на митингах или даже выступать в защиту политзаключенных, особенно ближе к концу десятилетия. Музыкальным апофеозом эпохи Болотной стало исполнение журналистом Олегом Кашиным перед митингующими а капелла песни «Все идет по плану».

Именно здесь наглядно видна оторванность русской поп-индустрии от реальности. Она не только не рождала новых смыслов, но и не пыталась переварить существующие. Да, наверное, ни Вера Брежнева, ни группа «Градусы» не спели бы на Болотной даже в параллельной вселенной. Но трагедия была в другом: они жили в другой информационной и социальной реальности в отличие от «креативного класса» Болотной (уже молчу насчет граждан из русской глубинки). И чем дальше шли годы, тем сильнее становилась пропасть между людьми, черпающими информацию из интернета, и артистами, обитающими исключительно в музыкальном телевизоре. Запертый в старых теле- и радиоформатах шоу-биз варился в собственном соку. Схожая судьба постигла и рок. «Наше радио», поначалу намертво привязанное к личным вкусам ее руководителя Михаила Козырева[7], с 2005 года ориентировалось на сформировавшиеся вкусы собственной аудитории. В эфире бесконечно крутили на повторе одни и те же группы, уже открытые когда-то Козыревым.

Это не касалось русского рэпа. Ведь его почти не было на радио. Из Next – радиостанции, ориентирующейся на хип-хоп и RnB, – мало что получилось. Next начала вещание в 2005 году, тогда же gazeta.ru писала: «Сейчас его слушают 180 тыс. человек в день. Это не самый лучший результат. Бывшее на его месте фольклорное радио “Тройка” слушали 232 тыс. человек, а радио Ultra – когда-то даже 357 тыс. Next – одна из первых попыток альтернативы, и не самая показательная: у станции все-таки слишком узкий формат – рэп, хип-хоп и r’n’b». За исключением клипов Тимати и R&B-проектов в духе «Банд’Эрос», его практически не было и на ТВ (исключения: «Каста», Лигалайз, позже Баста и Centr).

Русский рэп презирали или игнорировали музыкальные критики. Он считался плоским, вульгарным и примитивным. Еще и на что-то претендующим – не то с субкультурным, не то с быдланским апломбом в текстах. Брезгливость – вот лучшее слово, описывающее отношение «людей с хорошим вкусом» к русскому хип-хопу.

И ведь именно русский рэп слушали молодые люди по всему СНГ. Именно рэп худо-бедно осмыслял российскую реальность. Русский рок, к тому моменту уже дышавший на ладан, был на это не способен. Не могли это делать и поп-артисты, поющие на русском плохие песни. Или инди-артисты, почти не поющие на русском. Рэп, по оценке легенды ленинградского рока Константина Кинчева, был «языком улицы». В лице таких артистов, как «Иезекииль 25/17» (в 2009-м название сократят до «25/17»), условно «правых» или «левых», как Noize MC, рэп потихоньку начинал становиться площадкой для общественного высказывания.

Русский рэп находился в парадоксальном положении: будучи жанром, не имеющим абсолютно никаких музыкальных корней в России (русский рок, к примеру, косвенно наследовал бардовскую традицию, блатняк и романс), он стал рупором для целого поколения молодых и русскоговорящих, особенно когда с середины нулевых его стали преимущественно искать и слушать в интернете – так он избежал цензуры и стал пространством абсолютно свободного творчества. Неудивительно, что он достаточно быстро завоевал молодую аудиторию. На переменах в школе дети через ИК-порт пересылали друг другу треки и клипы жуткого качества (жуткого, даже если смотреть не с экрана кнопочного телефона, олдфаги поймут, о чем я). Но в этом и была магия: ты искал в этом что-то запрещенное и вместе с тем привлекательное. Мат и вещества все еще были чем-то табуированным в музыке, их упоминание казалось неким откровением.

«Будь сейчас мне 15, я бы рэп слушать не стал. И дело даже не в том, что теперь это мейнстрим. Просто мне не близко то, что он выражает. Каким бы убогим и нелепым ни был тот старый рэп из подъездов и подворотен, он отражал мою жизнь. Жизнь в России, в Москве, в российской реальности без прикрас, как есть. Русрэп последних 2–3 лет захлебнулся в подражании заокеанским реалиям и не может интересно отразить даже реальность российского интернета, не говоря о реальности российского офлайна. Эти образы, строки и интонации стали фальшивы почти так же, как русские сериалы».

Даниил Башта, PRNRP, 2018

Популярность рэпа была обусловлена доступностью его производства и продвижения. Если в начале нулевых рэпер сначала искал студию, потом думал над тем, где взять минусовку, то уже с середины десятилетия мог записывать куплеты на дешевую микрофонную гарнитуру под скачанный в интернете инструментал. При желании бит можно было сделать и самому на компьютере: в программах вроде FL Studio или Cubase. Форумы типа Hip-Hop.ru, а в дальнейшем и соцсети вроде «ВКонтакте» упростили как поиск единомышленников, так и распространение собственной музыки. Эту технологическую революцию можно сравнить с появлением автомата Калашникова в странах третьего мира – дешевого и эффективного оружия, собрать – разобрать которое способен даже ребенок. «Калаши» наводнили рынок оружия, и выяснилось, что «толпа необученных головорезов в джунглях представляет серьезную угрозу для любого подразделения армии и правоохранителей. Пошатнулась традиционная иерархия власти, рухнул межэтнический баланс, да и колониальная система вообще» (Игорь Димитриев, 2023). Конечно, появление у русских рэперов микрофонной палочки Genius за 100 рублей не привело к таким глобальным изменениям в мире. Но точно пошатнуло традиционную иерархию звукозаписывающей индустрии и позволило тысячам рэперов из самых разных уголков страны записать свою музыку. Эти артефакты, от лучших образцов до тех, что невозможно слушать, и представляют собой русский рэп 2000–2010-х.

Но внутри русского рэпа было много разных поджанров. И если технические средства записи несильно отличались, то стилистически разница могла быть колоссальной. Я остановлюсь на эти различиях, потому что подвиды русского рэпа имеют самобытные черты. В отличие от рока и инди им невозможно найти прямых аналогов в западной музыке (постхардкор в России, Японии и Африке не отличается ничем, а вот «падик-рэп» – уникальное русское явление). Вот как я бы предложил делить подвиды русского хип-хопа на 2010 год, в который мы вернемся через несколько страниц: «падик-рэп», лирика, абстракт, околополитический хип-хоп, баттл-рэп.