Читать книгу По ту сторону света - - Страница 7

Накануне меня катали в машине скорой помощи. Автомобиль был необычный, наверное, – новые разработки УАЗа. Что ж, правительство дало отмашку развивать отечественную промышленность, вот наши Кулибины и стараются. Тем более, что могут, вот только лень-матушка да самогон-батюшка держат их крепче цепей.

Везли меня плавно, точно на волшебных амортизаторах. Если бы не убаюкивающее урчание мотора, можно было бы подумать, что мы не трогались с места.

Мы нигде не останавливались, но сирена ни разу не взвыла. Как только водила подгадывал под светофоры?

Здание, в которое меня внесли, совсем не напоминало больницу. Многоэтажный корпус венчали такие же шпили, как на готических соборах. С балконов и из ниш стен выглядывали химеры да грифоны. То ли мифические твари отпугивали нечисть от здания, то ли сторожили самих пациентов, предотвращая их побег. По правде сказать, таких клиник я еще не видел.

Бывало, конечно, при Советской власти: в православных храмах устраивали винно-водочные магазины, склады и даже общественные сортиры. Но ни протестантских, ни католических костелов у нас до Перестройки не возводили. А здание, судя по ветхости, явно разменяло сотню лет. Это ставило в тупик.

Спрашивать я опасался. Боялся, что мой мозг неправильно воспринимает действительность, искажает ее; что после долгого кислородного голодания могла развиться какая-нибудь психическая болезнь. Для начала нужно было убедиться в том, что все видят то же, что и я. Вот тогда можно делать выводы.

Внутри больница тоже поражала. Стерильно белые стены казались ненастоящими. Ни единого пятнышка, ни царапины – как такое, вообще, возможно?

И всюду – камеры наблюдения. Нет, ну в палатах, там понятно: стало больному плохо, диспетчер сразу тревогу поднимет. Это, наверное, даже правильно. Но в коридорах-то зачем?

Санитары меня ни разу на фиг не послали. Пусть это трижды закрытая военная зона, но в больнице без мата совсем невыносимо!

Более того, в моей палате никого больше не было.

На потолке мерцали причудливые круглые лампы. Распахнутое замысловатое окно смотрелось как сплющенный люк субмарины. И дверь – овальная. Наверное, стилизация под космический корабль или под пещеры хоббитов.

Это раньше у нас все было одинаковым. Сейчас у людей денег больше – вот и воплощают в архитектуре свои фантазии. Любой исследовательский центр, конечно же, с радостью въедет в необычное здание, а не в старый детский садик, к примеру, но обычно так не бывает. Куда же я попал?

– Значит так, заключенный. – сказал вошедший санитар. – Сейчас у тебя собеседование с капитаном госбезопасности, а потом – терапия. Ничего не бойся. Самое страшное – позади.

– Постой! – я приподнялся на правом локте.

– Вставать нельзя. – покачал головой медбрат. – Ослушание приказов в Реабилитационном Центре – это статья. Не гневи начальство.

Я послушно опустился на место:

– Ты хотя бы намекни, отчего вы все заладили: заключенный, да заключенный? Я зеков только в кино и видел.

– Не имею права давать справки. Я же просто санитар. Прикатил, укатил, утку принес. – мужик подмигнул. – Ты потерпи немного. Вот у капитана есть право разъяснения информации уровня «Б».

– Понятно. – буркнул я. – А когда мне объяснят, что такое уровень «Я», то сразу стану богом.

– Что-то вроде того. – медбрат неопределенно махнул рукой, покосился на камеру. – Ты быстро схватываешь. Сам разберешься. Удачи.

– И тебе: не кашлять.

Я так и остался лежать, думая, что это не я, а мир сошел с ума. Понимаю еще уровень секретности, связанный со стратегическими наработками армии. Согласен на подписку о неразглашении. Но уровень «Б» – это уже, точно, шизофрения. Только американцы все буквами пытаются нумеровать.

Но если меня похитили люди ЦРУ, то получается, их агенты вели раскопки с той стороны Земли, прямо из своих Штатов. А еще они знали мои координаты, чтобы успеть вытащить до того, как задохнусь.

Думаю, злодеи перебросили меня через границу, переправили через океан. И все это только для того, чтобы заполучить мои бесценные органы для пересадки. Вот же чушь! Не стоит овчинка выделки. Да и донор из меня совсем никакой.

Но отчего янки чешут по-русски без малейшего акцента? Здесь трудятся одни эмигранты – потомки белогвардейцев?

Слишком все это сложно, чтобы оказаться правдой!

Додуматься до чего-нибудь дельного не дали. Открылись двери, и широкой поступью в палату вошел рубаха-парень: рот до ушей. Костюмчик на нем сидел, как влитой. И не дешевый, надо сказать. Ни дать, ни взять – грядущий с банкета на банкет.

– Анамнесиса тебе, заключенный №749520100725!

Я чуть не поперхнулся:

– И тебе того же, по то же самое число.

Капитан безопасности совсем не удивился.

– Что, даже на хрен не пошлешь? – ох, не нравился мне этот тон всезнайки.

– А что, соскучился по давно известному маршруту?

Похоже, этот вопрос несколько озадачил капитана:

– Нет, ну не хочешь по номеру, можно звать тебя Темой. А после реабилитации – уже на выбор, как только душа пожелает.

– А царем Египта можно?

– Хоть Месопотамии. – в глазах офицера мелькнуло удивление. Похоже, я вел себя не так, как ожидали.

– Итак, заключенный номер… Артем Литвинов. – поправился капитан. – Я приставлен курировать вас до полного восстановления объема вашей личной памяти. До истечения курса лечения вы не имеете права знать мое имя, а только звание. Я – капитан Третьего отделения полицейского Управления Федеральной Безопасности. Для краткости: капитан. Теперь вопросы.

– Я могу сесть?

Да хоть попрыгать. – пожал плечами офицер.

– Почему же мне не разрешил этого санитар?

– У него нет на это права.

– Ах да, он не может высказываться на уровне «Бее-е»! Что с него взять? – я осторожно сел. Ничего не болело.

На мне не было гипса, и левая рука оказалась на месте. На ней не было ни синяков, ни ран. Я смотрел на себя с чувством нарастающего восторга. Вот это медицина, это я понимаю!

– Санитары, вообще, за чертой информационного уровня. – капитан сел в кресло напротив. Он наслаждался моим замешательством. – А вот у вас есть право доступа к тому самому уровню, который вы пытались высмеять.

– А обслуживающий персонал – не люди?

– Правильнее: не граждане. Документы вашего медбрата в данный момент проверяются в Посольстве. Через три года он сможет получить такие же права, как у вас. – капитан тягуче растягивал слова, точно рассказывал сказку на ночь, словно пытался ввести меня в гипнотический сон. И это, надо сказать, не плохо у него получалось.

Но я тоже не лыком шит. Нас учили сопротивляться чужому влиянию. Впадая в транс, чувствуя, как все становится безразлично, я нащупал на кровати острый выступ и проткнуть им палец. Физическая боль мгновенно вернула меня в себя.

– Федерация – самая гуманная, самая правильная форма государственности. – разглагольствовал капитан, закинув ногу на ногу. – Вы согласны со мной?

Проверяет. Все спецслужбы одинаковы. Почему-то, рано или поздно, но у всех их сотрудников развивается маниакальное стремление все контролировать. Манипулировать людьми и общественным мнением – это их профессиональная обязанность, но агенты начинают мнить себя богами. Мания величия заражает весь состав от генерала до рядового. Стоит им немного подыграть – и это не они тебя изучают, а уже – ты их. Нужно только не давать повода для сомнений, иначе, раскрыв мою маленькую шалость, они рассвирепеют.

– Согласен. – буркнул я. – Демократия – это курам на смех. Позорное прикрытие для воротил большого бизнеса. Захотим, и Америка рухнет, потому что их доллар не обеспечен золотым запасом. Стоит предъявить Штатам к выплате всю их паршивую «зелень», как мировая финансовая пирамида рухнет. А наши рубли никто массово не скупал. Нам бояться нечего. Российская Федерация – самое правильное содружество государств.

Капитан довольно кивал в такт моим словам. Похоже, теперь все шло, как он и представлял.

– Верно, Артем. Только у вас теперь двойное гражданство. Вы не только подданный России, но и находитесь под защитой Межгалактической Конституционной Федерации Дельта.

Да это просто сумасшедший дом!

– Хорошо, я гражданин Федерации Дельта. – очень хотелось добавить: «И альфа, и омега, и во веки веков, аллилуйя!»

– Разве вы не удивлены? – капитан напрягся и подался вперед.

Кажется, прокололся. И так бездарно!

– Ну почему же? – я не знал, как выкрутиться. – Честно говоря, никогда не слышал о Межгалактических Федерациях. Но вы же тестируете на мне вопросы Единого Государственного Идиотизма.

Капитан прыжком оказался подле меня. Он пристально смотрел в глаза, брови его вопросительно топорщились:

– Не понимаю, как вы выскользнули из-под контроля, но это пойдет в минус, а не в плюс.

– Ой, как страшно! – я тоже был обескуражен нелогичным поведением собеседника.

Похоже, меня проверяют, выясняют, насколько я темпераментный? Что ж, в любом случае, где бы я ни был, лучше всех запутать, пусть думают, что я порывист. Ведь не факт, что я в российской больнице. А враг не должен понимать, с кем он имеет дело!

Я встал с кровати и ткнул пальцем офицера в грудь:

– Ты, межгалактический, потрудись объяснить, что здесь происходит! Я русский от рождения. А вот насчет гражданства Федерации Дельта стоит еще хорошенько подумать!

– Нет, вы не русский. И, по чести сказать, никогда им не были! Раз вы прямо сейчас, не пройдя ни единого этапа восстановления истинной памяти, обладаете способностью противостоять первой ступени возвращения, то скрывать это не вижу необходимости. – капитан был рассержен. – Вы всегда были гражданином Федерации. Ваш прежний сан еще не реанимирован, вы здесь пока еще преступник, попавший под амнистию в связи с инаугурацией Президента. И если бы не указ, то гнить бы кое-кому на Земле еще два срока.

Тоже мне политический корректор сознания выискался! Комиссар из комиссионного магазина! Он даже ругается на «вы».

– Охренеть! – я ткнул офицера двумя кулаками в грудь, заодно проверяя, действительно ли меня так хорошо исцелили. – Если я гражданин, попробуй, тронь меня!

– Значит так, № 749520100725, оскорбление должностного лица при исполнении, нападение – все фиксируют камеры. Это потянет еще на одну жизнь, только в полной нищете. Где-нибудь в самой отсталой стране, где ходят в шкурах, и стучат в бубен, веря, что вызывают этим дождь!

Я поднял руки вверх:

– Все, вопросов больше не имею. Исправлюсь. Еще срока – это уже слишком.

– Сядьте, Литвинов! – капитан был мелковат, и смести его с дороги – не составило бы труда, но он, непонятным образом, смотрел на меня сверху вниз. Как это у него получалось, я так и не понял.

Я хотел еще немного поартачиться, но мысль, что я здесь был когда-то высокопоставленным начальником, заставила меня замолчать. Если этот сумасшедший верит в мой будущий карьерный взлет, зачем его разубеждать? Пока я раздражаю спецслужбу, но, однако, – не заключенный и не связан. Отчего не подыграть безумцу?

Или он нормален? Но тогда со мной что-то не так.

– Простите, капитан. Я все осознал. Мне, действительно, нужно с вами сотрудничать. Выдаю пароли, явки. Начнем с главного. Мне – двадцать три. Я белокурый, голубоглазый повеса. Поэт, философ, художник. Фамилия моя Казанова.

Капитан достал зеркало и поднес к моему лицу:

– Неужели? Плохо на Земле с конспирацией. Знакомьтесь, с собой заново, Литвинов, у нас вы – Глеб Юрьевич.

Увидев свое изображение, я нервно сглотнул. До сих пор я пребывал в священной уверенности, что молодость – мое главное оружие. Теперь я в этом не был так убежден.

Не смотря на то, что тело оставалось в идеальной форме, на меня смотрело лицо тридцатипятилетнего мужика. И, вообще, это был совсем не я, а похожий на меня, согласен, но неизвестный господин с надменным, окаменевшим лицом.

Странно видеть в зеркале серьезное лицо с ямочками на щеках, которых, кстати, у меня никогда не было. Цвет волос тоже изменился: ядреная смоль была припорошена заметной сединой. Лоб стал выпуклым и большим, залысины – более глубокими. Стоило, пожалуй, не закидывать волосы назад, как прежде, а сделать челку. Как-то было неудобно видеть себя обладателем такого лба, который делал меня ее похожим на гения.

Изменилась форма носа: он стал более строгим, ближе к греческим формам, хотя старый мне нравился больше.

Разрез глаз стал более широким. От этого в лице появилось что-то девчачье, неестественное.

В общем, мы с Глебом Юрьевичем были разными людьми. Я смотрел на свое новое отражение и думал, что есть в нем что-то неуловимо нереальное. Мне даже показалось, что все это – оптический обман, игра света.

Я подмигнул изображению. Двойник повторил жест. Это ничего не значило. У меня на «ноуте» стоит программка, при помощи которой, сидя в Интернете в реальном времени я могу скрываться под аватаркой, передающей мою мимику. В общем, если уж на Земле есть подобные технологии, то здесь – и подавно.

Только зачем водить меня за нос? Обман все равно всплывет.

Итак, я постарел. Даже не знаю, плохо ли это.

– Зеркало врет! – справившись с первой растерянностью, я рассмеялся офицеру в лицо. – Волосы я покрасил в детстве в знак протеста. Слышал про панков и рокеров? Цвет воронова крыла – для байкера лучше, чем оттенок скошенной соломы. В глазах – контактные линзы. Ну и так далее.

– Неужели вы думаете, что мы ничего про вас не знаем? – усмехнулся капитан и хлопнул в ладоши. Дверь открылась, и уже другой санитар, явно ждавший условного сигнала, вкатил тележку с папками и делами. – Полюбопытствуете?

Я подошел к каталке, перебрал бумаги. Это было досье на меня. Не просто официальные данные: родился, ходил в школу, служил, получил орден, работал. Нет, там было написано такое, от чего я сначала покраснел, а потом меня бросило в пот.

Никто не знал об этой стороне моей жизни. Не такой уж я болтун, чтобы делиться детскими и интимными переживаниями. Сколько бы я не выпил, но никого не пускаю в сокровищницу своей души. Жизнь научила меня не доверять. Худшее предательство, когда друг засмеется над твоими маленькими святынями. Зачем давать оружие против себя?

Но что поразило меня больше всего: здесь были расписаны многие мои даже не поступки, а эмоциональные переживания, связанные с разными, в том числе и малозначительными событиями.

Я не понимаю, как это, вообще, возможно. Это как если бы кто поползал в моей голове, забрался в самые глубины подсознания, а потом бы записал все на бумаге. Слава богу, человечество не умеет этого, ведь каждому из нас нужно личное пространство, воспоминания, которые и лепят из нас личность.

Вскоре я перестал скользить глазами по строчкам документов, а начал внимательно читать.

«Господи, как я не хотел, чтобы Инна видела меня такого жалкого: в шортах, с разбитыми коленками и грязными руками. Она всегда была такой аккуратной, когда сидела со мной за одной партой. Огромные банты так ей шли, а остальных девочек делали похожими на кукол.

Я сидел в кустах, и с тоской смотрел, как одноклассники бегали рядом, «ляпая» друг друга. И Инна была рядом с ними. Она чинно прогуливалась. Ей нельзя было бегать после операции еще две недели. Но она не грустила, а улыбалась своим мыслям. Собственно, от нее я и прятался. Сжимая в руке игрушечный пистолет, я не хотел предстать перед ней в таком виде. И, в то же время, мне было тоскливо здесь одному.

Да, я хотел сейчас сидеть за партой, но утром забыл ключи от квартиры, а дверь захлопнул. То, что я не обедал – это пустяки, а вот то, что не смог переодеться и с портфелем прибежать в класс – это стало трагедией. Нет, никогда я не был отличником, но за партой меня всегда удерживали именно романтические чувства. Но я никогда в этом никому не признаюсь. А то ведь смеяться будут.

– Темка. – на меня в упор смотрел Кирилл. – Прогуливаешь?

– Нет. – мрачно отрезал я. – Подглядываю.

– За кем? – удивился одноклассник, но, перехватив мой взгляд, кивнул. – За Инной. Ну да.

Я ждал, что он начнет дразниться: «Тили-тили-тесто: жених и невеста». Но Кирилл ничего не сказал. Он помялся, как взрослый:

– Ты чего в таком виде? Что-то случилось?

Я хлюпнул носом и отвернулся. Мне скоро будет восемь, а большие мальчики не плачут!

– Погоди, у тебя нет ключа от дома? – вдруг догадался Кирилл. – Ладно, ты никуда не уходи. У меня такое было. Потерпи.

– Ага. – проворчал я, кусая губы, чтобы не разреветься от обиды. – Куда мне деваться-то? Уж не сбегу.

Кирилл пропал. Раздался звонок. Школьный двор опустел. Я вышел из своего укрытия и с досадой пнул камень.

– Артем!

Я вздрогнул от неожиданности. Это была наша учительница. Учительница всего. В смысле, она преподавала все предметы, и знала, казалось, все на свете. Фамилия у нее была Перунова. Меня это так сильно удивляло, что я даже выяснил, кто такой Перун, и был поражен тем, что раньше существовали целые пантеоны богов, которые любили и ненавидели друг друга, как люди.

Я обернулся, ожидая громов и молний, в переносном, конечно, смысле. Елена Николаевна смотрела прямо в душу:

– Что случилось, Артем?

Рядом с учительницей стояли Инна и Кирилл, который отвел глаза и пожал плечами: мол, так получилось.

Я боялся, что за прогул меня накажут, но Елена Николаевна не думала сердиться.

– Дверь захлопнулась. – честно признался я. – А ключи остались дома.

– Что ж ты сразу ко мне не подошел?

– В таком виде? – я хлюпнул носом.

– Мы ценим людей за их ум, а не за одежду. – сказала Елена Николаевна.

Это меня успокоило.

Когда мы вчетвером вошли в класс, никто не удивился, не засмеялся, не стал тыкать в меня пальцем. Все занимались своими делами: швырялись самолетиками, тряпками и даже мягким пеналом. Наше появление пресекло это общее веселье.

– Ребята, – сказала Елена Николаевна, – Артем попал в беду. Он остался на улице без ключа. Поэтому он не смог переодеться и придти в школу. Но его все равно тянуло сюда, к своим друзьям.

От класса на меня накатила волна добродушного понимания. Им всем было наплевать на мои коленки, поросшие кровавыми бурыми корочками. Более того, все мои царапины и синяки вызывали у девчонок легкий восторг, а вовсе не ужас, как у мамы. Пацанов заинтересовал пистолет, который мы вместе с отцом вырезали из дерева. Это был почти настоящий револьвер. По крайней мере, я так считал. Я сам его шлифовал наждачной бумагой, сам красил серебристой краской. Конечно, он не стрелял, зато такое оружие было только у меня одного!

Я разоружился, оставив пистолет на столе Елены Николаевны. И теперь мой револьвер хорошо был всем виден. Это было приятно.

Я сел за парту с Инной. Мне принесли двойной лист бумаги, вырванный из середины черновика, дали запасную ручку.

Инна достала из портфеля бутерброд и протянула его мне.

Я покосился на Елену Николаевну. Учительница благодушно кивнула, и я вмиг расправился с едой.

После этого Елена Николаевна постучала по столу:

– Помочь другу – это лучшее, что можно сделать. И не потому, что друг когда-то сможет отплатить добром, а потому, что стремление поддержать товарища отличает нас, людей, от мира животных.

И начался урок.

Я чувствовал себя неловко. Однако никто на меня больше не смотрел. Все склонились над тетрадями.

Я осторожно, перебарывая смущение, толкнул локтем Инну:

– А ты как обо мне узнала?

Собственно, это был первый наш разговор.

– Кирилл рассказал. – Инна покраснела и еще сильнее склонилась над тетрадью. – Я подумала, что со взрослыми будет легче решать любые проблемы. Ты ведь не пошел бы со мной в класс?

Верно: чего это я девчонок не слушался! Хотя, если бы это была именно Инна… Даже не знаю. Но вслух я ничего не сказал.

Это она ловко придумала. Догадалась, как избавить нас от насмешек. Воистину гениальный шаг! И пусть теперь кто-нибудь что-нибудь пискнет про жениха и невесту, тут же по шее получит! Да и Кирилла я как-то недооценивал до этого времени.

Я ощутил на себе пристальный учительский взгляд. Елена Николаевна неодобрительно покачала головой, но я уже выяснил все, что нужно. Теперь можно заняться уроками»…

Я оторвался от распечатанных листков, и ошарашено посмотрел на капитана. Я словно бы, на самом деле, провалился в прошлое, и даже ощутил запахи: кустов, в которых прятался; того бутерброда с копченой колбасой; и даже духи Елены Николаевны – смесь сирени и весеннего ветра.

Откуда они могут знать такие подробности того, что и сам-то я помнил с трудом? Что это за третье полицейское отделение Федеральной Службы Безопасности? Где я, в конце концов? В закрытом исследовательском Институте?

Может, на самом деле, я погиб, а мозги мои плавают в пробирке и галлюцинируют? Вероятно, ученые спасли даже не голову, а именно мозг, положили его в питательную среду, снабдили притоком свежего воздуха – и мне кажется, что я существую!

Иначе как еще можно объяснить, что в каком-то ведомстве может находиться распечатка моих детских ощущений, которыми я никогда, ни с кем не делился?

Но если я – это плавающие мозги, нафаршированные электродами и чипами, то стоит выброситься из аквариума, умереть достойно, чтобы никто не узнал, что я чувствовал в последний момент!

Я вырвусь из этой тюрьмы, чем бы она ни оказалась в реальности!

Что же мне так тяжело дышать? Воздуха вдруг стало не хватать. Мерзкое ощущение. Я пытаюсь вдохнуть, как перед толчком штанги, но воздух какой-то тягучий, словно совсем не насыщен кислородом.

– Артем! – голос капитана летит из темноты, из глухой пустоты, из непроницаемого мрака.

Я чувствую, что теряю точку опоры, тело мое падает, опрокидывая с собою тележку с бумагами. Я ощущаю, как документы засыпают меня, точно пытаются похоронить под собой.

– Реаниматора! Быстро! – крик летит из пустоты.

Спасительная мгла поглощает мир.