Читать книгу По ту сторону света - - Страница 8

На этот раз у моей кровати дежурил уже не санитар и не какой-то там капитан, а настоящая «большая шишка». Высокий ранг человека видно сразу и везде. И хотя он был в штатском, без знаков отличий, но его руки свидетельствовали о том, что он никогда не знал грубого физического труда. Несмотря на эту холеность, было в нем что-то подленькое. Возможно, это казалось из-за его бесцветных ресниц, словно выгоревших на солнце или из-за странных, неэмоциональных глаз.

А еще создавалось впечатление, что он не тот, кем хочет казаться. Его движения и жестикуляция были не командирскими, а подражательными, словно он не понимал разницы между копированием и самим стилем. Он не был обделен властью, но ему всего в этой жизни было мало.

– Артем? – белесая, как и ресницы, бровь моего гостя вопросительно приподнялась.

– Скажите, где я?

– В Реабилитационном Центре. – незнакомец смотрел на меня пристально, словно пытался разобраться в путанице моих мыслей.

– Скажите честно: сейчас мои мозги плавают в пробирке? – я решил задать прямой вопрос.

Я ожидал, что собеседник растеряется, закашляется, выронит из рук сверток с бумагами, но ничего подобного не произошло. Более того, незнакомец хитро подмигнул:

– Появилось серьезное отношение к жизни?

Я вдруг понял, что мир окружающих меня людей безумен.

Мужчина перестал улыбаться:

– Твои мозги, воспоминания, вся твоя жизнь – все это в тебе. Ты целостен и психически адекватен. Только произошли события, к которым с земной меркой подходить трудно.

Ну, точно, я – в сумасшедшей палате!

– Там, на Земле, ты мертв.

– Ложь! – я даже подскочил на кровати. – Я жив! И Земля не там, а здесь!

– Вот как? – гость насупился. – Что ж, ты, действительно, еще жив, но в коме. На твоей любимой Земле ты лежишь под обломками станции Метро. Когда тебя выкопают, ты будешь мертв, задохнешься.

Я еще раз огляделся.

Неестественная стерильная чистота вокруг. Овальные окно и двери. Странной формы больничная кровать. Действительно, есть о чем подумать.

– А как же темный тоннель, ангелы по ту сторону и все такое?

Собеседник разгладил пальцем морщины над переносицей, видимо, чтобы не расхохотаться, но от улыбки удержаться не смог:

– Когда ты вспомнишь все, мы посмеемся над своим вопросом вместе, Литвинов. Стандартная процедура возвращения – это ведь не для нас. Или ты, в самом деле, веришь, что новый президент вот так просто, без всякого давления со стороны, может выпускать экстремистов на свободу раньше срока? У тебя, согласно приговору военного трибунала, еще два рождения на Земле. Думаешь, просто было устранить прежнего президента? А легко ли стереть память и изъять все видеоархивы изо всей Полицейской дознавательной сети? Но ты нам очень нужен, Артем! Или все-таки уже Глеб?

– Какой, к черту, Глеб? Нет, вам не удастся свести меня с ума! Если меня не убили в чертовом джипе, то и вам не удастся меня победить, ясно? Вы хоронили по очереди: своих друзей, потом – мать? Нет? Ну, тогда и не суйтесь ко мне со своими дешевыми фантазиями!

– Успокойся, Артем. – мужчина покачал головой. – Мне не нужно пускать пыль в глаза. Я – ясновидящий, если ты забыл, Третий Оракул Межгалактической Конституционной Федерации Дельта.

И этот туда же.

– Не веришь. Ну и правильно. Меня зовут Олег Петрович. Не удивляйся. Земной порядок – это калька с нашего мира. В Дельте, процветает гуманизм и сочувственное отношение к заключенным. Ты уж извини, что я поспел позже ищеек Третьего отделения, но Всемирная Конгрегация Доктрины Веры вечно ставит вуали на события. Тяжело быть Оракулом, когда вся государственная система направлена на то, чтобы замутить твои видения. Он хоть представился, этот шпик?

– Капитаном. Без имени и без комментариев. – я усмехнулся. – Но больше он похож на старшину во время отлучки офицеров.

– Никакой это не капитан, ты видел не живого человека, а голограмму типичного служащего. У голограмм, кстати, нет имен, а только звания, которые им дают при создании, и никогда потом не меняют. Боятся восстания роботов, если те вдруг начнут мыслить. Этих голограмм-роботов даже не подключают к Полицейской дознавательной сети, опасаясь сговора. Кстати, многие заключенные вынесли этот страх на Землю из Федерации.

Мысли крутились в голове. Вот что за чушь они все несут?

Робот – это не голограмма, а механизм. Почему они валят все в одну кучу? Или роботы у них реальны, но в момент опасности втягиваются электронным облаком в матрицу? Получается, что они – идеальные служащие. Ткнул кнопку – и в нужном месте, как черт из табакерки, выскочил болванчик, задержал преступника, произвел допрос – и обратно растаял в воздухе. Удобно.

– А не пошли бы вы, Олег Петрович, вместе со своей Федерацией Дельта, куда подальше. – я запутался окончательно. – И желательно: мелкими шагами.

– Артем, я не узнаю тебя. Вот так сразу и не принять очевидного? Ты ведь всегда был лучшим бойцом и оригинальным философом, разработавшим теорию интеллектуального превосходства здорового тела над насквозь больными гениями.

– Может, хватит уже?

– Я так понял, окошко ты так и не открывал. – Оракул явно издевался. – А зря. Пейзаж за ним, я думаю, сильно изменился за последнее время.

Я недоверчиво покосился на гостя:

– Если капитаны здесь голограммы-роботы, то кто ты?

– А у меня статус государственной неприкосновенности. Я имею право гулять сам по себе.

Я протянул руку и коснулся своего гостя: обычный, живой человек.

– Страх – это не про тебя, Гл… Артем. Но я все понимаю. – и Оракул демонстративно отошел к самой двери, похлопывая себя по бедру свертком с бумагами. – Только сказать всего не могу. Все мы здесь – цепные псы президента. Не нашего президента.

Я встал, размял мышцы: никакой боли. Голова ясная, как никогда, даже странно, учитывая то, что совсем недавно я валялся без сознания.

Осторожно, опасаясь очередного подвоха, я подошел к окну и выглянул наружу.

Наше здание высилось на горном плато, точно средневековый замок, словно космический корабль, готовый к запуску. А под нами, до самого горизонта шумели зеленые леса. Пейзаж обыкновенный, земной. Нет, не совсем родной. Но не такой уж и страшный. В небе летают точки самолетов. Ничего необычного.

Однако, недалеко от корпусов Реабилитационного Центра была обширная черная площадка, похожая на посадочную. И на ней стояли… летающие тарелки, какими они всем и представляются: похожими на детскую юлу, несуразные, одним своим видом отрицающие законы аэродинамики.

Были там и летательные аппараты, дивно похожие на кабинки детских аттракционов. С овальными дырами вместо дверей и таким же нелепым защитным стеклом спереди и сзади – они вызывали умиление. В них могли разместиться два человека, но вот места для мотора в них совсем не было. Не представляю, как они могут летать!

К одной из этих двухместных лоханок торопливо подошел человечек, уселся, повозился, очевидно, защелкивая ремень безопасности, и это, с позволения сказать, дюралевое ведро поднялось в воздух.

Открыв рот, я смотрел как металлическое яйцо: без толчков, без выхлопов газов легко разворачивается, набирает скорость, и растворяется в небесной выси.

– Ну, как: впечатляет? – Оракул подошел неслышно и любовался панорамой у меня из-за спины.

– Этого просто не может быть! – выдохнул я.

– Почему же? – Олег Петрович пожал плечами. – Американцы давно атакуют наши корабли с провиантом для всех заключенных. Ну, знаешь, закон зоны: кто пахан, тот и решает, кому и сколько есть. А на правила и заградительные решетки эти бубновые «воры в законе» плевали с высокой колокольни, только вот слюни их вечно падают им же на голову. Закон притяжения не отменим, так же, как и закон Мерфи. Одного они не понимают: даже если земляне вырвутся из тюрьмы, то долго не протянут. Зона обладает уникальным свойством притягивать к себе. Причина кроется в наркотической зависимости, в желание чувствовать себя защищенным, огороженным от злобного мира, от собственных страшных желаний. Человек привязан к Земле не потому, что он ее любит. Как можно любить родину и одновременно убивать не только редких животных, но и сограждан?

– Я должен во все это поверить?

– Ты можешь найти другое объяснение, но оно тебя также не обрадует. – Оракул смотрел на меня с насмешкой. – Задумайся, как это получается, что люди всегда верят шарлатанам? Возьмем, к примеру, Елену Блаватскую. Она основала целое космогоническое течение в культуре. А ты знаешь, что при ее жизни был крупный скандал, когда при ремонте ее жилища обнаружилась тайная комната, из которой ее шутники-помощники вещали утробными голосами во время спиритических сеансов. Мило, правда? Все эти Николаи Рерихи и Порфентии Ивановы – не только политзаключенные, но и гнусные клоуны! Все ваши маги и мистики ищут способ сделать подкоп и сбежать. Но ни у кого это пока не получилось. Христос учил вас терпеть и любить. Он не был провокатором, он искренне хотел помочь вам вернуться к нормальной жизни. Но он был диссидентом, призывавшим уничтожить систему тотального контроля. Он хотел разрушить сам храм, то есть обратить в прах Всемирную Конгрегацию Доктрины Веры. Он не понимал, что заключенные в свободе не нуждаются. Они страшатся ее. Именно поэтому среди людей до сих пор бытует мнение, что увидевший бога, непременно сойдет с ума.

– Олег Петрович, может, хватит меня «грузить»? Блаватскую я не читал. И, вообще, мне кажется, что богоборческие мотивы – это прерогатива монахов.

– Мужской шовинизм? – усмехнулся Оракул. – Что, тяжело быть равным, но не первым?

Я смутился, но буркнул:

– Я не верю женщинам, и все тут. У них другая психология. Мы рождаемся, чтобы воевать за власть. А они ведомы ревностью. Мы отнимаем жизнь, они – дают. Мы побеждаем, а они капитулируют, но, в итоге, я не уверен, кто кем, на самом деле, руководит.

– А я никому не доверяю, – Оракул смотрел на меня с насмешкой, – но у меня есть право говорить любую ересь, хотя бы потому, что мой пост защищает меня.

– Что вы от меня все хотите? – я пожал плечами. – Все ваши: Рерихи, Блаватские, Бердяевы меня не интересуют.

Олег Петрович насмешливо покосился на меня:

– Ладно, Артем, зайдем с другой стороны. Так сказать, с научной. Еще в 1898 году некий Крукс в статье «Иной мир – иные существа» впервые в истории электромагнитной гипотезы телепатии обосновал возможную частоту колебаний предполагаемого мозгового излучения – порядка 1018 колебаний в секунду! Излучения с такой частотой проникают через плотные среды, не уменьшаясь, и не видоизменяясь. В своей интенсивности эти лучи движутся со скоростью света и почти без преломления и отражения. Ученый верил, что «в некоторых частях человеческого мозга скрывается орган, могущий передавать и принимать электрические лучи». В 1920 году академик Лазарев в статье «О работе нервных центров с точки зрения ионной теории возбуждения» предположил, что…

– Все, хватит. – замахал я руками. – Ненавижу лекции! Допустим, есть в голове волны, летающие со скоростью света, что дальше?

– Именно так мы тебя вытянули с Земли.

– Колебаниями мозга? – уточнил я. – Вам совсем не нужны мои почки, печень? По ходу, мой труп остался под завалами, а я очутился здесь, как представление о самом себе? Охренеть можно!

Олег Петрович победно улыбнулся:

– Гениально! Обычно к этой мысли заключенные приходят на седьмой день пребывания в Реабилитационном Центре. Глеб, ты меня радуешь!

– Я не Глеб. – напомнил я.

– Конечно, конечно. – согласился Оракул. – Извини, зарапортовался.

Я в замешательстве рассматривал свои руки. Мной манипулировали, мои мысли не просто направляли в нужное русло, их уже гнали, точно стадо баранов. Я был вполне материальным, я никак не мог оказаться представлением о самом себе. Или мог?

Мысли начали путаться. Я почувствовал умственную усталость, словно в голове что-то перегорело.

Меня пытаются сбить с толку, только зачем? К чему все эти цитаты из каких-то там якобы научных работ? Не проще ли было сослаться на какую-нибудь «Матрицу» или «Терминатора»? Современная киноиндустрия любит фантастику и популярно разжевывает самые невероятные теории. Хотя, с другой стороны: людей всегда впечатляют именно даты. Да еще – малознакомые фамилии.

– Устал? – сочувственно посмотрел на меня Олег Петрович. – Да ты ложись. Скоро обход. Официальный. Потом курс реабилитационной терапии. Да и сейчас ты под облучением. Думаю, у тебя скоро жутко заболит голова. Не пугайся. Это твое представление о себе самом борется с истиной. С бывшими заключенными всегда так. Этот инкубационный период может продлиться до трех дней. Боли могут нарастать до потери сознания. В твоем случае это неизбежно. Ты ведь не прошел весь исправительный срок, в твоей памяти затаились неканонические взгляды на мир, но нет во вселенной места более контролируемого Всемирной Конгрегацией Доктрины Веры, чем Реабилитационные Центры.

Я послушно побрел к кровати. А ведь он прав, этот Оракул. У меня, действительно, начинала болеть голова. И боль эта надвигалась как зыбкий туман, медленно, но верно все поглощающий и растворяющий все в себе.

Олег Петрович направился к выходу, как вдруг остановился, точно вспомнив, зачем он, собственно, приходил. Но происходящее казалось тщательно отрепетированным спектаклем.

– Я тут принес тебе кое-что. Почитай на досуге. – Оракул протянул мне тот сверток с бумагами, который все время вертел в руках.

– Что это? Истинная теория относительности?

Оракул удивленно посмотрел на меня:

– У тебя есть еще силы язвить? Постарайся ознакомиться с бумагами так, чтобы их не видели врачи и капитаны Третьего отделения, лады?

– А то что?

– Неужели тебе мало неприятностей?

– Эй, Оракул, а как я могу что-то делать незаметно, если тут в каждом углу светится по камере наблюдения?

– Глеб, то есть, Артем, пока я здесь, наблюдение за нами отключено. Мой статус неприкосновенности – полезная штука. А дальше – крутись сам. Вспоминай все быстрее, Артем, пока не выдал себя собственными обличительными выступлениями, да и не загремел на новый срок. Собственно, как ты ознакомишься с истинным заключением о твоем здоровье – это очередной тест на профессиональную пригодность. Кстати, непременно прочти и официальную версию. Тебе ее вскоре принесут. Но уже потом, после анамнесиса.

– Типа, если я изобличу местных воротил, то меня вернут обратно, на Землю? – я даже слегка обрадовался.

– Слепым маразматиком в инвалидной коляске под теплое крылышко твоей очередной пассии? – Олег Петрович усмехнулся. – Можешь не надеяться. После всего, что ты тут наплел, тебя запихнут в тело домохозяйки непременно с одной извилиной в голове, чтобы попутно воспитать в тебе уважение ко всем людям.

– Сволочь! – крикнул я в сердцах.

– Оракул. – поправил собеседник, поднимая вверх указательный палец. – И убери бумаги! Как только я выйду, ты снова окажешься под прицелом камер. Быстрого анамнесиса тебе, заключенный!

Я торопливо запихал сверток под штаны, выпуская поверху рубаху, как иногда в институте носил тетради с лекциями, и посмотрел на Олега Петровича. Он стоял в дверях и махал мне тем самым свертком, который холодил сейчас мой живот.

Как он это сделал? Это те самые голограммы, идущие из какого-то незаметного приборчика на теле Оракула? Или гипноз? Но камеры наблюдения не обмануть. Значит, в его руках нечто вполне материальное, плотное. Фокусники, блин, иллюзионисты!

Кто я здесь, если ко мне приходят столь странные посетители? Идейный революционер или наемный убийца?

Дверь захлопнулась, но, сколько я ни смотрел на четыре красных огонька, расположенных на потолке, никак не мог понять, включились ли они сейчас, или не выключались вообще.

Возможно, этот Оракул не настоящий, а подослан, чтобы вывести меня на чистую воду, зафиксировав мой преступный сговор с врагами Федерации.

И отчего голова гудит, как чугунная? Инопланетяне опять начали шоковую терапию?

Не успел Третий Оракул покинуть палату, как я почувствовал себя паршиво. Возможно, вместе с камерами отключались какие-то лучи лечения. Другого объяснения не было.

Как бы там ни было, но я проваливался в нарастающую боль, точно в трясину. Она парализовала все тело. И это было необычно и страшно.

Чего они все от меня хотят?

Я лег на спину, запрокинул руки за голову.

Боль не отступала.

Что они на мне испытывают? Извлекают из моей памяти личные воспоминания, чтобы потом тыкать в нос, мол, им все про меня известно?

Шевелиться стало совсем трудно. Мышцы странно немели. Похоже, это даже не облучение, а психотропный газ. Или от боли меня защищало присутствие Оракула? Или кончилось действие наркотиков, которыми накачали меня российской больнице?

Интересно, что такое эта Всемирная Конгрегация? Судя по всему, это карающая организация религиозного толка, что-то вроде нашего ФСБ, только круче.

Они, видите ли, могут меня вернуть на Землю в тело женщины. Слышал я про геев и лесбиянок, но думал, что это болезнь. А оказалось – управляемое наказание, дабы человек мучился, переживал, что не такой, как все, чтобы страдал от несоответствия внешности внутренним стремлениям и потребностям.

Так вот, значит, где я! Перед вратами в царство божье. Здесь меня измерят, взвесят и оценят. Ясно лишь одно: в рай мне вход заказан!

Ну, я им покажу! Наверное…

Перед глазами поплыло розовое марево. Потом послышались шаги. Кто-то ворвался в палату. Зазвучал глухой и раздраженный голос:

– Остановите процесс дознания!

Откуда-то гулко донеслось:

– У меня предписание. Это вам не какой-то там уголовник, а террорист номер один!

– Он – прежде всего амнистированный гражданин! Дайте ему придти в себя, а потом уже тащите в свои застенки!

– Это дело Третьего Отдела Управления Федеральной Безопасности!

– Я – врач! Для меня закон: жизнь человека!

– Ты об этом пожалеешь! Мы тебя через Всемирную Конгрегацию прижучим. Думаешь, управы на тебя не найдем? Да мы вас обоих на Земле сгноим!

– А ну-ка, сворачивайте пеленгатор и убирайтесь из моего Реабилитационного Центра! Это уже оскорбление должностного лица! Между прочим, в Военном Трибунале запись нашего разговора будет без купюр. Мое ведомство подчиняется только Великому Инквизитору и Конклаву.

– Пошли, Игорек, хватит нарываться. Возьмем мы еще этого Глеба с поличным. Они лишь на седьмой день начинают понимать, что с ними происходит. А к вам, генерал-лейтенант, мы придем с предписанием от первого секретаря вашего Великого Инквизитора. Так что мы не прощаемся…

Сквозь красный туман я увидел человеческую ладонь. От нее шло живое тепло. И боль отступила. Но силы покинули меня. Опасность миновала. Я знал это точно.