Читать книгу Me And Be Us - - Страница 11

В Нигерии я впервые по-настоящему понял цену смеха. Дорога была в пыли, будто сама земля выгорела от солнца. Воздух пах дымом и манго, а рядом босоногие мальчишки гоняли камешки, словно это был чемпионат мира.

Ладони у них – серые от земли, колени в царапинах, а смех – звонкий, как колокол в утреннем храме. Ни стадионов. Ни игрушек. Ни зрителей. И всё же победа была настоящей.

Смех мальчишек заполнял всё вокруг. Он разливался шире деревни, отскакивал от стен хижин, путался в листве и задерживался в воздухе дольше, чем пыль от босых шагов. Я понял: это язык, который не требует перевода. Потому что в нём слышно самое простое – радость быть живым.

И чем громче звучал этот смех, тем резче в памяти вставала цифра: один процент владеет половиной всего богатства планеты. Но что скрывается за этим холодным процентом? В графиках не слышно детского смеха. Не видно ладоней, обхвативших тяжёлое ведро…

Я помню девочку на дороге. Ведро было выше её колена. Солнце толкало в спину, и каждый шаг будто удерживала сама земля.

Но она смеялась. Смеялась так, что шаги становились легче – будто на пружинах. Её игра была проста: донести воду до дома и не расплескать ни капли. В тот миг она не была уставшей девочкой – она была чемпионкой мира. Я улыбнулся: её награда весила тяжелее кубка Олимпиады – и всё же сияла ярче.

Позже я оказался в Калифорнии, на тихих улицах Бэль-Эйра. Я шёл как обычный турист. Думал: может, увижу знаменитость, попрошу автограф. Но вместо этого увидел других детей.

Один катался на велосипеде в ярком шлеме с рогами – словно викинг на шоссе. Девочка выгуливала собаку в костюме супермена – и выглядело это так серьёзно, будто от неё и правда зависело спасение мира. Их игрушки стоили больше месячного заработка нигерийской семьи. Их заботы касались не хлеба и лекарств, а выбора нового телефона и места каникул.

Два мира. Две планеты. Вращающиеся вокруг одного солнца, но на разном расстоянии от тепла.

И всё же смех в Бэль-Эйре был тем же смехом – только с иной ценой.

Экономика – это не цифры и не формулы. Это дыхание. Это лица. Это истории, которые складываются или ломаются в зависимости от того, куда течёт золотая река.

И страх мой прост: если разрыв станет шире, цифры перестанут быть цифрами. Они обернутся искрами.

А искры умеют поджигать. И пожары их не гаснут веками.

Мы это уже проходили:

Рим. Толпа ревёт на арене. Хлеб и вино в руках. Крики восторга заглушают стоны. Пока кровь льётся на песок – золото течёт в казну императора.

Средневековье. Крестьянин пашет в поле. Земля – не его. Урожай – не его. Лишь мозоли – его. Лучшая часть уходит в амбар господина, вместе с надеждой вырваться из круга.

Колониализм. Корабли, набитые золотом и сахаром, режут волны. В Европу – богатство. В Африку и Азию – пустые руки. В цепях.

XXI век. Башни из стекла вместо замков. Костюмы вместо доспехов. Законы вместо указов. Но сюжет – стар как море. Богатство снова собирается у немногих. А мы живём по правилам, написанным не нами, но для нас.

История не уходит. Она лишь меняет декорации. Если прислушаться, шум арены, вздох крестьянина, звон цепей в трюмах – всё это звучит и сейчас, только в другом ритме. Оковы стали тоньше, из бумаги и цифр – но держат крепче.

Я вспомнил слова мамы, когда у нас однажды отключили свет:

– Сынок, даже в темноте глаза привыкают к свету.

И правда. Для кого-то он – в голосе матери. Для кого-то – в смехе девочки с тяжёлым ведром. Для меня – в том, что мы не отворачиваемся, когда видим разницу.

And – MABUS