Читать книгу Помощница Деда Мороза - - Страница 3

Вот и 28 декабря, ещё один активный рабочий день в мастерской, подходил к концу, и Великий Устюг, словно живое существо, постепенно погружался в вечернюю тишину. Последние эхо шагов молодых помощников затихало в коридорах, унося с собой шуршание пергаментов, стук деревянных колёс тележек и тихое жужжание волшебных механизмов, что до последнего часа заряжали игрушки энергией веры. В Зале Мечт глобус замерцал особенно ярко – по его поверхности, как по живой коже, пробегали всполохи света: где-то в маленьком городе на Урале девочка зажгла свечу и прошептала: «Я верю». В этот миг вся мастерская дрогнула – едва слышно, как сердце в груди.

Дарина стояла у центрального окна, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. В руках – её дневник, тёплый от прикосновения, будто хранил в себе не только слова, но и тепло её души. Она не спешила. Каждый вечер она давала себе минуту – одну-единственную – чтобы просто стоять, слушать тишину и чувствовать, как вена за веной сходит напряжение дня. За спиной – голос Анны:

– Пора домой, доченька. Папа уже ждёт нас у ворот.

Она кивнула, заправила за ухо выбившуюся прядь пепельных волос и накинула плащ – не просто тёплый, а живой. Из оленьей шерсти, пропитанной эссенцией тайги, он сам регулировал температуру, становясь плотнее при морозе, мягче – в тепле. На груди – вышитая снежинка, внутри которой скрывался крошечный символ: звезда с ключом – знак избранности.

Дом Снежных стоял на окраине деревни, у границы, где сказка смыкалась с настоящим лесом. Деревянный, двухэтажный, он был построен ещё её прадедом – мастером-резчиком, который вырезал первую дверь для Деда Мороза. Дом дышал. Дым из трубы вился тонкой струйкой, пахнущей можжевельником и корицей – Анна всегда подкладывала в печь ветки сада Снежных, где росли древние ёлки, каждая из которых помнила по крайней мере сто Новых годов.

Внутри – уют, сотканный из времени. На стенах – старинные гравюры: сцены санного полёта, дети с фонарями, северные звери, стоящие в кругу. В углу – кресло-качалка, в котором когда-то спала сама Анна, а теперь в нём дремал Кирилл, держа в руках потрёпанную книгу «О природе чуда» – труд, написанный ещё в XIX веке одним из первых хранителей мастерской.

Дарина поднялась по скрипучей лестнице – ступени знали её шаг с детства. Её комната была светлой, но не яркой. Стены – из светлого кедра, потолок – с резными балками в виде созвездий. У окна – письменный стол, выточенный из единого куска льда, который никогда не таял. На нём – лампа с абажуром из перепончатого крыла северной совы, свет которой не резал глаза, а обнимал.

Она села. Достала дневник.Открыла на чистой странице.Перо, сделанное из пера зимнего журавля, коснулось бумаги – той самой, что писала письма Деду Морозу, когда была ребёнком.

«28 декабря (вечер)День закончился. Всё готово. Почти.Но сердце не успокаивается.Сегодня, когда я стояла у окна, я вдруг вспомнила… тот день.Тот, с которого всё началось».

Ей было двенадцать.Тогда она впервые пришла в мастерскую не как гость, а как помощник. Маленькая, хрупкая, с косичками, заплетёнными Анной, и глазами, полными тревоги и восторга. Она держала в руках фонарь – не просто светильник, а символ надежды. Его стекло было покрыто узорами из старинных писем, а внутри горел огонь, зажжённый от первого луча зимнего солнца.

И вдруг – тишина. Не просто отсутствие звука.А священная тишина. Ветер стих. Фонари вдоль аллеи вспыхнули ярче, как будто вдохнули. Из мастерской вышел он.

Дед Мороз.Не в костюме, не для туристов. Настоящий. С бородой, в которой мерцали искры звёзд, с глазами, в которых отражались тысячи рождественских ночей. В кафтане из ткани, сотканной из пыли полярных сияний и первого снега. Его посох – не украшение. Это был ключ – древний, покрытый рунами, что зажигались, когда он приближался к саням.

Он поднял руку – и сани выехали из тумана. Не просто сани. Живые. Из чёрного дерева, вырезанного из сердца векового кедра, что рос на вершине горы Синяя Шапка. Узоры на них – не резьба, а магия, вплетённая в древесину: сцены детских смехов, снежные бури, поцелуи под ёлкой.

На санях – мешки. Не простые. Из ткани, сотканной из паутины и лунного света. Они переливались, будто внутри – жидкий свет.

Олени – шесть величественных зверей с глазами, как у сов, и рогами, обвитыми серебряными нитями. Их дыхание – пар, превращающийся в крошечные снежинки, каждая из которых – обещание.

Дед Мороз сел. Повернулся. И в этот момент – посмотрел на неё. Не мимо. Не сквозь. Прямо в глаза маленькой Дарине.

Улыбнулся.

– Счастливого пути, – прошептала она, не зная, говорит ли это ему или себе.

И сани поднялись.Не по дороге.По воздуху.Сначала медленно, будто пробуя небо, потом – стремительно, вверх, в ночь, оставляя за собой след из искрящегося света, как будто кто-то провёл серебряным карандашом по чёрному бархату.

Она стояла, не отрывая взгляда, пока сани не превратились в точку. А потом – в звезду.

И в тот момент она поняла:её мечта – не просто делать подарки. Её мечта – увидеть страну с высоты.Увидеть, как зажигаются окна. Как дети просыпаются. Как мечты становятся реальностью.

С тех пор прошло тринадцать зим. Она выросла. Стала преданной помощницей. Но мечта не исчезла. Она только окрепла.

Дарина любила детей больше всего на свете. Не потому, что они пишут письма, а потому что они верят. Они просят не только игрушки. Один мальчик Серёжа – чтобы мама больше улыбалась. Девочка Соня – чтобы папа вернулся из командировки. Малыш Пётр – чтобы у него был друг.

И она знает: каждый подарок – не просто коробка. Это – надежда маленьких детей и взрослых. Она сама выбирает упаковку: бумагу, пропитанную ароматом мандаринов и детства, ленты, сплетённые из нитей сна. Кладёт внутрь волшебное наполнение – пыльцу с ёлки Снежной Поляны, чтобы подарок «дышал», и, если нужно, – каплю света из лампы веры, что стоит в Зале Мечт.

А ещё – она вспомнила, как впервые увидела Снегурочку.

Ей было тогда шестнадцать лет. Она работала в Зале Упаковки, уставшая после двойной смены. Внезапно в углу комнаты появился лёгкий туман, будто изнутри стены выдохнуло зимой. Он не клубился, не валил – он струился, как дыхание спящей земли, как пар над замёрзшим озером в полночь. Бледно-голубой, с лёгким серебристым сиянием, он окутал пространство, не скрывая, а высвечивая то, что появится. И из этого тумана – шагнула она. Снегурочка.

Не та, кого рисуют на ёлочных игрушках – хрупкую, с румянцем и бантом. Нет. Она была воплощением зимы, не как времени года, а как состояния души.

Не босиком, как в старых сказках, а в сапогах до колена, сшитых из морозного шёлка и серебряной кожи северного оленя – материала, который существует только в легендах, где звери говорят, а леса помнят каждое слово. Каблук – не высокий, но изящный, как кристалл льда, с резными узорами, повторяющими узоры снежинок. Каждый шаг – не звук, а шёпот холода, будто снег скрипнул под чьим-то дыханием.

Её платье – из ткани, сотканной из инея и лунного света, переливалось при малейшем движении: от бледно-голубого до почти прозрачного, как дым над замёрзшим озером. По подолу – крошечные звёзды, мерцающие, как живые, будто вынутые из ночного неба пальцами самой зимы. Каждая – своя, уникальная, как снежинка. Ткань не шуршала. Она дышала.

Её волосы – не белые, не серебряные, а иней на ветке в полночь: пепельно-серебристые, с лёгким голубоватым отливом, будто в них вплетён холод первого снегопада. Они ниспадали волнами, не касаясь плеч, будто парили в воздухе, как будто сама гравитация боится прикоснуться к ней. Несколько прядей обвивали её руку, как живые, как будто ветер знает, что она – его хозяйка.

Лицо – тонкое, с высокими скулами и бледной кожей, в которой просвечивали едва заметные, как трещины на льду, узоры – древние руны, что зажигаются, когда она говорит с теми, кто чувствует. Глаза – не просто голубые. Ледяные, но не холодные. В них – глубина, как в озёрах под северным сиянием. В каждом взгляде – тысячи зим, тысячи улыбок, тысячи слёз, которые она видела, но не могла утешить.

Губы – не алые, как у принцесс, а розовато-серые, как цвет заката над снегом. Когда она улыбается – мир замирает.

А в руках – посох, вырезанный из древнего льда, что не тает даже под солнцем. Он не просто опора – это ключ, соединяющий мир мечты и реальность. На его вершине – звезда, не из металла, а из сгущённого света, пульсирующая, как сердце. Она вспыхивала мягко, когда Снегурочка приближалась к тому, кто нуждается в чуде.

Она стояла – не просто в комнате. Она принадлежала зиме. Не как её дочь.А как её душа.

– Ты устала, – сказала она. – Но не от работы.

– От чего же? – спросила Дарина, не отрывая взгляда.

– От того, что никто не видит, как сильно ты чувствуешь.

Снегурочка подошла, коснулась её руки – и Дарина почувствовала: её душа больше не одна.

С тех пор они встречались каждую зимнюю ночь. Сидели на скамейке у окна. Говорили о любви, о страхах, о том, как трудно быть той, кто чувствует больше других. Снегурочка рассказывала, как она видит, кто кого любит, кто скучает, кто боится остаться один. А Дарина – делилась своими мечтами, словами из дневника, страхом, что её любовь к волшебству однажды иссякнет.

– Ты – моя подруга, – сказала однажды Снегурочка.

– Потому что ты не просишь чуда для себя.

– А для кого?

– Для других.

С тех пор они – лучшие подруги. Не по крови. Не по приказу. По сердцу.

Дарина отложила дневник и ручку. Она посмотрела в окно. За стеклом – тихая ночь. Лес стоял чёрным валом. А в небе – звёзды. Много-много звёзд.

Она закрыла дневник.Прошептала:– Завтра – 29 декабря.Будет много работы.И – время подумать, как спрятаться за мешком.

Она улыбнулась. Сняла шарф, аккуратно сложила его – бабушкин, тёплый, с узором в виде ключа. Лёгкая волна тепла охватила комнату – шарф почувствовал, что рядом – мечта.

Дарина легла в кровать, накрылась одеялом из перьев северного лебедя, которое никогда не давит. Закрыла глаза.

И уже почти в полусне услышала шёпот:

– Ты сможешь.

Она не знала – это Снегурочка, ветер… или её собственное сердце.

Но она поверила.

И впервые за долгое время заснула с улыбкой. Потому что завтра – не просто день. Завтра – начало её личного чуда.