Читать книгу Помощница Деда Мороза - - Страница 8

Сани, оставляя за собой едва уловимый след из искрящегося инея, плавно скользили над землёй, будто касались её не колёсами, а дыханием. Они уже пролетели почти всю страну и приближались к финальной точке. Они пролетели над Уралом – древними горами, чьи вершины, покрытые снегом, напоминали сложенные ладони, молящиеся о чём-то вечном. Внизу, в долинах, мерцали огни Ямала, Кургана, Челябинска, Тюмени – как будто сама земля дышала светом, каждая искра – чья-то надежда, чья-то молитва, чьё-то ожидание чуда.

Дарина сидела рядом с Дедом Морозом, её пальцы всё ещё сжимали волшебные поводья, но теперь они не дрожали. Теперь в них была уверенность – тихая, глубокая, как подземное озеро. Она смотрела вниз, и каждый дом, каждый свет в окне, каждый дымок из трубы становился для неё не просто точкой на карте, а частью истории, которую она теперь помогала писать.

Когда они подлетели к Екатеринбургу, городу, стоящему на границе двух континентов, будто сам собой разделившемуся между Европой и Азией, между прошлым и будущим, Дед Мороз медленно опустил сани в тихий, утопающий в снегу район, где старые пятиэтажки, укутанные инеем, стояли, как стражи, охраняющие сны своих жильцов.

– Вот, – сказал он, указывая на последний дом в квартале, чьи окна сияли особенно ярко. – Здесь – особенный подарок.

– Что необычного? – спросила Дарина, чувствуя, как в груди что-то дрогнуло.

– Там маленькая девочка, – ответил он, – по имени Есения. Она не просила игрушек. Не просила конфет. Она просила мольберт и набор красок. Потому что её родители не могут оплатить художественную школу. А брата своего, Данила, она не хотела просить – он и так тратит последние деньги, чтобы сводить её куда-то, купить то, чего они не могут позволить.

Дарина замерла. Не от холода. От понимания. Она знала это чувство – когда любишь кого-то настолько, что готов отказаться от мечты, лишь бы не обременять.

– Я разрешаю тебе положить подарок под ёлку, – сказал Дед Мороз, и в его голосе зазвучало не просто разрешение, а признание. – Ты уже не просто помощница. Ты – часть этого.

Сани плавно зависли у окна. Дарина открыла люк, и её сердце замерло.

Внутри – ёлка, украшенная старинными игрушками, отражающими свет гирлянд, будто каждая – звёздочка, упавшая с неба. На полу – ковёр, усыпанный мишурой. У ёлки – большая кровать, на которой спали двое.

Девочка – лет семи, с тонкими светлыми волосами, рассыпавшимися по подушке, как лучи солнца, – была одета в пижамку с зайчиками, на которой одно ухо было зашито аккуратным швом, будто кто-то бережно чинил её много раз.

А рядом с ней – он. Молодой человек, лет двадцати пяти, с короткими, слегка взъерошенными волосами цвета тёмного шоколада – того самого, который Дарина любила с детства, горького, но с лёгкой сладостью. На нём была тёмно-зелёная футболка, мягкая, будто соткана из тишины, и спортивные штаны, на колене – потёртость, как будто он часто опускался на пол, чтобы быть на уровне глаз с кем-то маленьким.

Его лицо – спокойное, доброе, с лёгкой усталостью, но не от жизни, а от заботы. И в этом лице – что-то, что коснулось Дарины не разумом, а глубже, где-то в самом центре, где бьётся не только сердце, но и память души.

Она замерла. Не дышала. Не моргала. Только смотрела.

И в этот миг она поняла: она его знает. Не по имени. Не по лицу. Но по ощущению – как будто он уже был частью её сна, её молитвы, её тихого желания, которое она не осмеливалась назвать.

Она осторожно спустилась по лестнице из света, которую Дед Мороз создал из воздуха, и вошла в комнату. Тишина была такой густой, что казалось, будто время остановилось, чтобы не потревожить сон.

Она подошла к ёлке. Положила мольберт – лёгкий, но крепкий, из дерева, выросшего в тени старой берёзы. Рядом – набор красок, в которых каждая баночка была не просто пигментом, а каплей сна, где можно увидеть, как рождается картина.

И в этот момент – Сумочка Помощницы вибрировала и светилась тонким светом. Она вздрогнула. Открыла её. Внутри – не просто мешок, а сокровище: большой, но аккуратно завязанный мешочек из ткани, сотканной из паутины, что ловит утренний свет, полный конфет – не обычных, а тех, что пахнут воспоминаниями: ванилью бабушкиного пирога, мятой первого поцелуя, шоколадом, который ели под ёлкой в детстве.

А рядом – набор старинных монет, не просто металлических, а оживших, каждая с гравировкой, отражающей звёзды, будто они были выкованы в кузнице времени.

Она поняла: конфеты – для Есении. А монеты – для него. И не успев остановить себя, она достала маленькую записку и своей любимой ручкой, той, что писала письма в детстве, вывела: «Надеюсь, ещё увидимся».

Рука дрожала. Сердце билось так, будто хотело вырваться. Она положила записку рядом с монетами, медленно, будто боясь разбудить не только сон, но и чувство, только что родившееся в ней.

Потом – подошла к столу. Там стояло молоко в стеклянном кувшине, рядом – тарелка с печеньем, вырезанным в форме звёзд, сердец и саней. Она взяла одно печенье – для Деда Мороза. И, не удержавшись, выпила молоко. Тёплое. С каплей мёда. Как будто кто-то знал, что она прилетит. Она вернулась в сани.

– Ну что? – спросил Дед Мороз, не оборачиваясь.

– Он… – начала она, но не смогла закончить.

– Знаю, – сказал он тихо. – Некоторые встречи не случаются. Они запланированы.

Сани взмыли в небо. И в тот же миг, в квартире, Есения пошевелилась. Проснулась. Увидела мольберт под ёлкой и замерла.

Потом – закричала от радости, будто весь мир стал ярче.

– Даня…Даня – звала она, тряся брата.

Он открыл глаза, сонный, растрёпанный, с улыбкой, которая появлялась, когда он видел её счастливой.

– Что случилось, зайка?

– Подарки под ёлкой.

Он сел вместе с сестрёнкой ближе к ёлочке. Увидел мольберт. Улыбнулся.

– Ну, теперь ты настоящая художница.

А потом – заметил мешочек. Открыл. Увидел монеты. Замер.

– Откуда…?

И тут – заметил записку. Прочитал. И в его глазах что-то дрогнуло. Не удивление. Не радость. А озарение.

– Кто ты…? – прошептал он, глядя в окно, где уже не было саней, только звёзды.

А в небе – Дарина сидела, прижав руку к груди, будто пытаясь унять то, что уже не подчинялось ритму.

– Мы развезли все подарки? – спросила она.

– Почти, – ответил Дед Мороз. – Остался самый важный маршрут – наша деревня.

Они пролетели над Волгой, где река, замерзшая под толстым слоем льда, отражала луну, как зеркало, в котором видны были все прошлые Новые годы. Над Казанью, где минареты и колокольни стояли в тишине, будто молились вместе. Над Нижним Новгородом, где на площади уже собирались люди, ожидая боя курантов.

Они летели над полями, лесами, деревнями, где дети спали, крепко сжимая подушки, а взрослые, несмотря на усталость, ловили каждый шорох, надеясь услышать звон колокольчиков.

И наконец – прибыли домой. В их деревне, укутанной снегом, как одеялом, уже горели огоньки. У каждого дома – ёлка, у каждого окна – гирлянда. Дед Мороз и Дарина медленно опустились с санями, и теперь уже она сама, без подсказок, знала, куда идти, кому что положить, как оставить не просто вещь, а тёплую память.

Она положила подарки под каждую ёлку – с такой лёгкостью, будто делала это всю жизнь. Когда последний подарок был доставлен, они вернулись в мастерскую.

Кирилл и Анна бросились к ней, глаза полны слёз.

– Дарина Где ты была?! Мы думали… мы боялись… мы хотели извиниться перед Дедом Морозом…

– Не надо, – остановил их Дед Мороз. – Она была там, где должна была быть.

Он поднял руку. Все замолчали.

– Сегодня, в последнюю ночь года, я объявляю: Дарина больше не просто помощница. Она – моя главная помощница.

Шум стих. Даже ветер замер.

Он снял с пояса браслет – не просто украшение, а символ, сотканный из света полярных сияний, из нитей, сплетённых из первых снегов и последних звёзд. Он надел его на её руку. Браслет мягко засиял – то красным, то розовым, как будто отражал не просто свет, а настроение души.

– Теперь ты можешь посещать детей в любой точке страны, – сказал он. – Не только в Новый год. В любой момент, когда им нужна помощь, поддержка, вера.

Он посмотрел на неё.

– Ты теперь настолько же близка ко мне, как Снегурочка.

Все зааплодировали. Обнимали её. Поздравляли.

А в это время в мастерской распахнули двери большого зала – там, где раньше хранили сани, теперь был праздник. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, усыпанной снежинками из сахара, ломился от угощений: пироги с вареньем из лесных ягод, выращенных в тени древних дубов; запечённая форель, приготовленная на огне, зажжённом от искры падающей звезды; медовик, слои которого были тоньше шёлка, а аромат – как воспоминание о лете; морозные фрукты, замороженные в каплях росы, что падали в полночь; глинтвейн, налитый в фарфоровые кружки, который не просто грел, а пробуждал воспоминания; и торт, в центре – сцена с санями, летящими сквозь звёзды, вылепленная из шоколада, который таял на языке, как сон.

Музыка звучала – не из колонок, а из старинного шарманочного органа, который играл мелодии, написанные самими ветрами.

И тут появилась Снегурочка. Она подошла к Дарине, взяла её за руку и увела в покои, где хранились чудесные наряды.

– Пришло время, – сказала она.

Она помогла Дарине переодеться в платье – не просто красивое, а живое. Тёмно-синее, как полночное небо, пышное, как снежная буря, с переливами, будто на нём были вышиты настоящие снежинки, каждая – уникальная, как судьба. На спине – узор из звёзд, соединённых тончайшими нитями света. Рукава – как крылья, готовые раскрыться.

Снегурочка заплела ей волосы в сложные кудри, будто сотканные из лунного света, и накрасила не ярко, а ритуально: тени легли словно отпечатки крыльев ночи, лёгкие, с едва уловимым серебристым сиянием; губы стали цвета морозной рябины, не кричащими, а шепчущими, как первый поцелуй под снегом; румяна окрасили лицо будто от прикосновения зимнего ветра, который не обжигает, а пробуждает.

Когда она закончила, Снегурочка отступила на шаг и посмотрела на Дарину не как на подругу, а как на наследницу – ту, кто уже не просто следует за чудом, но становится его частью.

– Теперь ты видишь не только то, что перед глазами, – сказала она, касаясь пальцем её виска. – Ты видишь сквозь.

Дарина кивнула. Она и правда видела иначе. Не просто комнату, не просто платье, не просто отражение в зеркале —она видела свет, исходящий изнутри. Из неё.

Снегурочка подошла ближе, и когда её ладонь коснулась щеки Дарины, та почувствовала вибрацию – не просто прикосновение, а передачу знания, древнего, как сама зима.

– Я чувствую, – прошептала Снегурочка.

– Что? – еле слышно спросила Дарина.

– Ты влюблена.

Она не отрицала.

– Не к детям. Не к чуду. Не к родителям.

Она замолчала.

– К нему.

Дарина закрыла глаза.

– Да.

– Это не ошибка, – сказала Снегурочка. – Это не слабость. Это часть пути.

Она улыбнулась – мягко, как улыбаются тем, кто только что понял, что их сердце не предаёт их, а ведёт.

– Любовь – не помеха магии. Она – её основа. Без неё нет ни веры, ни чуда, ни света в окне в полночь.

Она взяла её за руку.

– Но об этом мы поговорим днём. А пока… праздник.

Они вышли в зал. И в тот же миг музыка сменилась – стала тише, торжественнее, как будто сам орган почувствовал, что входит новая эра.

Все замолчали. Даже огоньки на ёлке, казалось, замерли, чтобы не потревожить момент. Дарина шла по залу, и её платье не просто светилось – дышало, переливаясь от каждого шага, будто в нём была заключена сама ночь, полная звёзд.

Дед Мороз поднял бокал с глинтвейном, в котором плясали отражения огней.

– За новую главу – сказал он. – За ту, кто не просто поверила в чудо…

Он посмотрел на Дарину.

– А стала им.

Все подняли бокалы. Кирилл и Анна плакали – не от страха, не от усталости, а от гордости, такой глубокой, что она не помещалась в слова.

Музыка возобновилась – теперь это был вальс, написанный, как говорили, самим ветром, который когда-то нёс первые сани Деда Мороза над землёй.

Снегурочка взяла Дарину за руку.

– Пойдём.

– Куда?

– Танцевать.– Но я…– Ты уже знаешь, как.

И в самом деле – когда она ступила на пол, её тело вспомнило. Не движения. А ритм – тот, что бьётся в санях, в сердце оленя, в первом снегопаде, в первом вздохе ребёнка, родившегося в Новый год.

Они закружились – не просто танцуя, а воссоздавая. Каждый шаг – как вспышка света. Каждый поворот – как смена времени года. А в центре – Дарина, в платье из ночи, с браслетом, мерцающим, как надежда, и с сердцем, полным чего-то нового, чего она ещё не могла назвать, но уже чувствовала.

Где-то далеко, в Екатеринбурге, Данил всё ещё держал в руках записку. Он не мог уснуть. Смотрел в окно.

– Кто же ты? – прошептал он в третий раз.

И в этот миг, где-то в просторном зале мастерской, Дарина вздрогнула – будто её губы коснулись чужими губами.

Она остановилась. Посмотрела вверх. Через потолок, через облака, через космос – туда, где звёзды не просто светили, а отвечали.

– Я – Дарина, – прошептала она. – И я вернусь.

Музыка не прекратилась. Праздник не закончился. Но что-то изменилось. Потому что теперь, помимо чуда, помимо долга, помимо света в окнах – в её сердце жило имя. И это имя – Данил.

В зале смеялись, пели, танцевали. Дед Мороз сидел в кресле, наблюдая за всем, с улыбкой, в которой было и знание, и лёгкая грусть, и бесконечная вера.

– Ну что, – спросил он у Снегурочки, когда она подошла. – Готова к следующему?

Она посмотрела на Дарину, всё ещё стоявшую у окна, с лицом, освещённым луной.

– Да, – сказала она. – Она созрела.

А за окном, над деревней, звёзды вдруг сложились в узор – не случайный, а знакомый. Как будто небо уже начало писать следующую главу.

И в ней главным героем был он.