Читать книгу Помощница Деда Мороза - - Страница 5

30 декабря. Дарина проснулась не от звука, не от света, а от ощущения, будто время, до этого тянувшееся, как тонкая нить морозного утра, вдруг дрогнуло – и сжалось в узел, готовый разорваться в полночь. Она открыла глаза – и увидела, как первые лучи, пробившиеся сквозь иней на стекле, не просто падали на пол, а дрожали, будто вибрация самого воздуха подтверждала: это последний день перед чудом.

Утро в доме Снежных прошло не в привычной размеренности, а в лёгкой, почти невесомой суете, как если бы сам дом знал, что происходит нечто большее, чем просто подготовка к полёту. Анна с Кириллом сидели за столом, одетые с особым вниманием к деталям: он – в тёплом свитере с узором северного сияния, где каждая полоса была вышита нитью, собранной из света полярных ночей; она – в платке из шерсти белого оленя, переливающемся при малейшем движении, будто в ткани застыл отблеск луны на снегу.

– Ну что, снежинка, – сказала Анна, подавая чашку с молоком, в которой плавали крошечные кристаллики мёда, – готова смотреть полёт Дедушки Мороза в этом году?

– Я ещё не знаю, – ответила Дарина, но глаза её сияли, как звёзды, отражённые в ледяном озере.

Она встала, подошла к плите и сказала:

– Сегодня я готовлю.

И приготовила не просто завтрак, а настоящий маленький пир. Пир не для всех,а только для их семьи. Блины – не из муки, а из смеси овсяной крупы, собранной под созвездием Ориона, и молока, которое пастухи доят только в канун Нового года, когда коровы видят сны о весне. Клюквенное варенье – с добавлением одной-единственной капли сока северной малины, растущей только на вершине горы, где когда-то падал метеорит. Тосты – с маслом, на котором лежали крошечные кристаллики съедобного инея – редкость, которую делают только в канун зимнего праздника, когда воздух насыщен верой, и каждая молекула воды помнит, как стать снегом.

Когда они ели, Дарина рассказывала анекдоты, которые слышала от помощников, подражала голосу Деда Мороза, когда он разговаривал с рассеянным помощником в мастерской, и даже спела песню – ту самую, которую пели в детстве у ёлки, когда снег падал за окном, а в доме пахло хвоей и корицей.

Она была живая. Не просто бодрая. А наполненная – как будто внутри неё горел крошечный огонь, который не греет, а пробуждает.

Перед выходом она подошла к зеркалу, надела сумочку, которую подарила Снегурочка. Та легла на бок, мягко, как живая – будто признавала хозяйку. Оттенок её кожи стал чуть глубже, тёплее, как будто и она чувствовала приближение события.

А вот флакон с пылью зубной феи Дарина не стала брать с собой. Она поставила его в маленький шкафчик у изголовья кровати – тот самый, где хранила детские рисунки, первую снежинку, вырезанную изо льда, и письмо, написанное себе на будущее.

– Ты будешь ждать, – прошептала она. – А я вернусь.

Мастерская встретила её суматохой, но не хаосом – а ритмом, как оркестр перед концертом, когда каждый музыкант на своём месте, но ещё не взял ноту, и в воздухе висит напряжённое ожидание, будто сама тишина дрожит от предвкушения.

Все уровни были открыты. Сверху – Зал Упаковки, где сотни помощников заворачивали подарки в бумагу, сотканную из первых снегов и утренних лучей, каждая из которых была поймана в особый момент – когда солнце касается вершины самой высокой ёлки в лесу, и свет на миг становится прозрачным, как стекло. Каждый лист – уникален, с узором, который появляется только один раз в году, и исчезает, как только подарок попадает в руки ребёнку.

Дарина сразу включилась. Она не просто упаковывала – чувствовала эмоции каждого ребёнка по всей нашей стране. Прикасалась к игрушке, к книге, к конструктору – и понимала, кому это предназначено.

– Этот – для мальчика из Хабаровска, – сказала она, заворачивая волчонка из меха. – Он одинок.

– Откуда знаешь? – спросила молодая помощница.

– Он дрожит в руках.

Она проверяла списки – не по цифрам, а по именам, выписанным на пергаменте, сделанном из коры древнего кедра, где каждая буква хранила отпечаток голоса, произнесшего её. Замечала, где кто-то пропустил имя ребёнка, который написал письмо карандашом на обрывке газеты, где вместо подписи – нарисовано сердце. Исправляла. Добавляла.

– Он тоже заслуживает, – говорила она. – Его мечта – не меньше, чем у тех, кто писал на золотой бумаге.

К полудню пришёл Дед Мороз. Он шёл по центральному проходу, как всегда – в своём длинном бархатном кафтане, сшитом из ткани, сотканной из сияния зимних ночей и утренних лучей, перехваченного поясом из плетёной серебряной нити, в которую вплетены крошечные кристаллы вечного льда. Его посох – из древнего дуба, что рос у истока всех рек, – тихо касался пола, оставляя за собой лёгкий след, будто снег таял от тепла его присутствия.

Но самое главное – его лицо. Оно было старым, да – морщины, как следы ветра на снегу, расходились от глаз, обрамляли губы, шли по лбу, будто карта какого-то древнего, доброго мира. Но в этих морщинах не было усталости. Только мудрость, накопленная веками, и тёплый свет, будто внутри него горит костёр, который никогда не гаснет.

Борода – густая, белоснежная, как первый снег на вершине горы, – была аккуратно заплетена в две тонкие косички, перевитые нитями, собранными с лунных лучей в ночь зимнего солнцестояния. А глаза… глаза его – это было самое удивительное.

Они не просто сияли. Они видели. Не только то, что перед ним. А то, что внутри. В них отражались не лица, а души – их тревоги, надежды, скрытые мечты.

Когда он улыбался – а он почти всегда был близок к улыбке – уголки его глаз опускались, как будто тянулись к чему-то тёплому, что живёт глубоко внутри. И в этот момент становилось ясно: он не просто знает о добре. Он верит в него. Даже когда его не видно.

Он остановился у стола, где Дарина проверяла последние метки на мешках.

– Ну что, Даринка, – сказал он, и голос его прозвучал, как эхо, идущее из самого сердца леса, – готова к завтрашнему дню?

– Готова, – ответила она, не поднимая глаз.

И тут он увидел Сумочку Помощницы.

Он замер. Потом медленно улыбнулся. Не удивлённо. Не раздосадованно. А тепло.

– Ах, – сказал он тихо. – Значит, она уже дала тебе её.

– Вы знали? – спросила Дарина.

– Конечно.

– Вы хотели подарить её сами? – вдруг догадалась Дарина.

– Хотел, – кивнул он. – Подумал в первые об этом прошлом году, когда ты впервые правильно определила, кому нужна не игрушка, а просто объятие. Я тогда решил: если ты проработаешь ещё один год – получишь Сумочку Помощницы.Дарина смотрела прямо в глаза Дедушки Морозу.

– И Снегурочка…

– Опередила, – продолжил он.

– Но, честно говоря… – он посмотрел на неё с лёгкой улыбкой, в которой читалось больше, чем просто удовольствие, – я рад.

Он не спросил. Не сказал. Но в его взгляде – что-то было. Что-то, что заставило её сердце на миг замереть.

Он догадывается. Не знает точно. Но чувствует. Как будто видит не только то, что перед ним, а то, что ещё только начнётся.

Он не стал говорить. Просто положил руку на её плечо – лёгкую, как падение снежинки, но тяжёлую, как обещание.

– Ты хорошо работаешь, Дарина. Очень хорошо.

И вдруг – медленно, с достоинством, будто доставал что-то священное, – он запустил руку в глубокий карман своего кафтана.

Дарина замерла. Она знала: там – не просто вещи.Там – память. Там – подарки, которые он носит с собой не для всех, а для тех, кого помнит.

И вот он достал…небольшую шоколадку, завёрнутую в серебряную фольгу, на которой мерцал узор из крошечных снежинок.

– Держи, – сказал он мягко. – Знаю, ты их любишь.

Дарина взяла её дрожащими пальцами.

– С кедровыми орешками?..

– С самыми лучшими, – улыбнулся он. – Из тех, что растут у подножия старой горы, где птицы поют только в новогоднюю ночь.

Она почувствовала, как в горле встал ком. Не от шоколадки. От того, что он помнит.Что он замечает.Что для него она – не просто помощница. А кто-то особенный.

– Спасибо, дедушка, – прошептала она.

Он кивнул. Не сказал больше ни слова. Просто развернулся и пошёл дальше, оставив после себя запах хвои, мёда и чего-то очень древнего – как будто прошёл не человек, а сам праздник.

После обеда Дарина перешла в Камеру Взвешивания, где каждый мешок проходил через Весы Правды – не обычные, а из чёрного обсидиана, вделанного в древесину, выросшую в центре тайги, где никогда не ступала нога человека. Мешок, перегруженный, начинал тускнеть – и его отправляли на перераспределение. Дарина помогала, но не просто ставила мешки – она слушала, как они дышат.

– Этот слишком тяжёлый, – сказала она. – В нём больше, чем нужно.

– Но ребёнок просил много, – возразил один из мастеров.

– А получит – и будет грустить. Потому что не поймёт, за что.

Потом – Зал Подтверждений, где маршруты сверяли с Картами Звёздных Трасс, нарисованными на коже единорога, и активировали их, капая на каждый маршрут каплю росы, собранной с листьев в момент, когда первая звезда загорается на небе.Дарина стояла у стола, где лежал маршрут «Сибирь–Дальний Восток». Она смотрела на точку, где мешок будет активирован – 23:47. На три минуты – доступ. Она всё помнила.

Позже – Уголок Забытых Писем.Там хранились те, что не дошли, но всё ещё просили о помощи. Письма на салфетках, на обрывках учебников, на ладонях, исписанных карандашом. Одно – от девочки, которая писала: «Я не хочу игрушку. Я хочу, чтобы мама перестала бояться темноты». Дарина взяла его. Положила в сумочку.

– Ты найдёшь путь, – прошептала она.

Она помогала везде. Не потому что её просили. А потому что чувствовала, где нужна.

Когда солнце склонилось к горизонту, а небо окрасилось в оттенки морозного аметиста, она вышла из мастерской последней. Дверь вновь закрылась за ней с тихим щелчком. Ветер коснулся лица. Снег – под ногами. И впервые за день – тишина.

Она пошла домой. Медленно. Слушая каждый шаг.

Когда вошла, сразу подошла к шкафу.И достала одежду, которую приготовила для завтрашнего дня.

Тёмно-синие брюки – приталенные, с вышитыми по бокам снежинками, нитями из серебряного шёлка, каждая из которых светится при луне, как след оленя на снегу. Белая рубашка – с узорами, которые при близком рассмотрении оказывались крошечными словами: «верь», «иди», «ты не одна». Сапоги – по колено, на небольшом каблуке, из мягкой кожи, выделанной в тайге, с подошвой, которая не скользит по льду, потому что помнит, как ходить по снегу.

Она разложила всё на кровати. Посмотрела. И почувствовала:это не просто одежда. Это – её готовность к полёту.

Она села к окну. Вынула дневник. Серебряная ручка уже привычно коснулась бумаги:

«30 декабря (вечер)Сегодня я видела, как Дед Мороз улыбнулся. Не просто так. Он не спросил. Но, кажется, почувствовал. Сумочка уже со мной. Флакон – в шкафу. Одежда – готова. Уже завтра…31 декабря. Это случится.»

Она закрыла дневник. Поставила его на место. Выключила свет.

Лёгкий ветер коснулся занавески. Где-то вдалеке – звон колокольчика. Или ей показалось?

Она лежала, не смыкая глаз. Слушала. Ждала. Завтра – не просто день. Завтра – новое начало.

И оно уже было рядом. Как дыхание за спиной. Как тень, готовая стать телом.

Уже завтра она полетит.

А пока —она просто дышала. И ждала. Не чуда. А новую себя.