Читать книгу Помощница Деда Мороза - - Страница 6

31 декабря. Дарина проснулась не от звука, не от света, не от холода, а от тишины – такой глубокой и полной, что казалось, будто сам мир затаил дыхание. За окном небо ещё не успело проснуться, оно медленно переходило из чёрного в тёмно-синий, как будто небеса облачались в праздничный кафтан, сотканный из теней и ожидания. Снег лежал ровным, безупречным ковром, не тронутым ни ветром, ни шагом, и даже воздух будто замер, боясь нарушить эту хрупкую гармонию. Всё вокруг дышало предчувствием – не просто Нового года, а чего-то большего, чего-то, что не укладывается в слова, но ощущается в каждой клетке тела.

Она сидела на кровати, не вставая, и слушала себя. Пульс – ровный, чёткий, как отсчёт времени. Дыхание – глубокое, будто вбирает в себя всё, что было, и готовится отпустить. И одна мысль, ясная и твёрдая, как лёд на озере в середине зимы: сегодня. Не «может быть», не «вдруг», не «если повезёт». Сегодня. Без оговорок. Без сомнений. Как шаг, сделанный не ногой, а всей душой.

Она встала медленно, с достоинством, будто уже не просто девушка, а тот, кого ждут. Подошла к шкафу, где на вешалке висела её одежда – не просто наряд, а одежда пути, приготовленная с ритуальной тщательностью. Тёмно-синие брюки, приталенные, из ткани, переплетённой нитями, собранными с паутины, что ловит первый снег в полночь, с вышитыми по бокам снежинками из серебряного шёлка, мерцающими при малейшем движении, будто помнили, как быть звездой. Белая рубашка из тонкого, но тёплого льна, сотканного из волокон, выросших в тени древнего кедра, с узорами, которые при близком рассмотрении оказывались крошечными словами: «верь», «иди», «ты не одна» – вышитыми нитями, сплетёнными из света, что остаётся на коже после прикосновения снегурочки. Сапоги – по колено, из мягкой кожи молодого оленя, выделанной в тайге, где звуки не отражаются от деревьев, а поглощаются ими, – с подошвой, не скользящей по льду, потому что помнит, как ходить по снегу, как дышать ветром, как быть частью зимы.

Каждое движение было осознанным, как клятва. Каждый застёгнутый пуговица – как шаг по невидимой лестнице, ведущей в небо.

Когда она подошла к зеркалу, её взгляд задержался на отражении дольше, чем обычно. Она смотрела не просто на себя, а на ту, кем станет сегодня – не девочку, не помощницу, не гостя в мире чудес, а того, кто уже принадлежит ему. Заплела две косы по древнему обычаю тех, кто впервые отправляется в полёт над землёй. Левую – с ниткой, подаренной Снегурочкой, тонкой, как лунный свет, и тёплой, как дыхание зимней ночи, – нитью, что помнит, как быть верой. Правую – с ленточкой, на которой была вышита одна-единственная буква: «Д» – не от имени, а от «Доверие», того самого, что не просят, а обретают, пройдя через страх.

Макияж был не ярким, не праздничным, а ритуальным, как у тех, кто вступает в иной мир. Тонкая чёрная линия у корней ресниц – как след падающей звезды, оставшийся на небе. Блёстки на скулах – не просто блестят, а мерцают, как снег под луной, будто каждая частица – отражение будущего. Губы – в оттенке морозной рябины, тёплом, но не кричащем, – цвет, который не привлекает, а узнаётся. Она выглядела не как девочка. Не как помощница. А как тот, кто уже прошёл порог, кто оставил за спиной всё, что было понятно, и шагнул в то, что можно только почувствовать.

– Я готова, – сказала она тихо. И в этом слове не было ни тени сомнения. Только решимость, твёрдая, как лёд на озере в середине зимы.

Спустившись на кухню, она увидела, что там уже накрыт стол. Дымился чай в фарфоровых чашках, выточенных из камня, что хранит тепло всю ночь, как будто внутри них – крошечное солнце. На тарелках – маленькие пирожки с вареньем из лесных ягод, кусочки мёда, нарезанные, как драгоценности, и булочки, посыпанные крошечными кристаллами съедобного инея, что тают на языке, оставляя послевкусие первого снега.

– Ну, снежинка, – улыбнулась Анна, – ты вся такая… праздничная.

– Просто хорошо выспалась, – ответила Дарина, садясь.

Она взяла чашку. Тёплая. Как ладонь. Как объятие.

– Мы тут думали, – сказал Кирилл, – как отметим Новый год, когда Дед Мороз улетит. Может, устроим снежную битву? Или построим ледяной замок?

– А потом – фильм у камина, – добавила Анна. – И твой любимый чай с мятой.

Дарина кивнула. Улыбнулась. Но внутри всё сжалось. Потому что она не могла сказать. Не могла сказать, что её здесь не будет. Что она не будет смотреть фильм у камина. Что не будет строить ледяной замок. Что её уже не будет в доме, когда часы пробьют полночь. Они бы остановили. Не из злобы. Не из страха. А из любви. Именно поэтому она молчала. Не потому что боялась. А потому что понимала: некоторые пути нельзя пройти, если за спиной остаются руки, тянущие назад, даже если они тянутся с добротой.

– А ты как? – спросила Анна. – Готова к последнему дню в мастерской в этом году?

– Готова, – ответила Дарина.

И в этом слове была правда. Только не вся. Правда, что она готова. Но не к последнему дню. А к первому.

В мастерской кипела жизнь. Зал Упаковки был полон помощников, заворачивавших последние подарки в бумагу, сотканную из утреннего света и первых снегов, пойманных в момент, когда солнце касается вершины самой высокой ёлки. Камера Взвешивания проверяла мешки на Весах Правды – те, что были перегружены, тускнели, как потухшие звёзды, и отправлялись на перераспределение. В Зале Подтверждений карты звёздных трасс уже светились, как живые, вычерченные на коже единорога, активированные каплей росы, собранной в момент появления первой звезды.

Дарина помогала везде. Проверяла маршрут «Сибирь–Дальний Восток», добавляла в мешок крошечный светильник для девочки, боявшейся темноты, и шептала: «Пусть знает – она не одна». Находила письмо на обрывке газеты – от мальчика, который просил не игрушку, а чтобы мама перестала плакать – и добавляла в мешок куклу-маму, сшитую из ткани, что помнит тепло. Обнимала молодую помощницу, которая дрожала от волнения, и говорила: «Не бойся. Они чувствуют, кто с ними».

И всё время – смотрела на часы. Когда наступило 23:00, она вернулась в центральный зал. Сани уже стояли, огромные, из древесины, выросшей в сердце тайги, где никогда не ступала нога человека. Колёса – из вечного льда, что не тает даже в жару. А над ними – олени. Не просто животные. А хранители путей, существа, чьи рога светились мягким сиянием, как будто внутри них – звёзды, упавшие с неба. Глаза – спокойные, мудрые, как у тех, кто видел тысячи полётов.

Дед Мороз стоял у передка, проверял упряжь, говорил что-то одному из оленей – тихо, по-доброму, как с другом, с которым прошёл не одну тысячу вёрст.

Дарина стояла в тени. Сердце билось, как бешеный колокольчик. Она знала: ровно в 23:47 – три минуты доступа. Это был единственный разрыв в ритме мастерской, когда все смотрят на сани, а не на мешки. Она всё помнила. Каждое движение. Каждый звук. Каждое дыхание.

В 23:47 она быстро, но тихо скользнула за самый большой мешок – с надписью «Сибирь – Дальний Восток». Прижалась к нему спиной. Ткань – плотная, тёплая, пропитанная запахом хвои, мёда и мороза. Закрыла глаза. Слышала шаги, голоса, звон колокольчиков. И ждала.

Когда сани дрогнули, пол исчез. Ветер ударил в лицо. Она была в полёте.

Глаза открылись – и застыли.

Внизу – Земля.

Не как на карте. Не как в окне. А живая, дышащая, огромная. Реки – как серебряные нити, сверкающие под лунным светом. Города – как острова из алмазов. Снег – переливающийся, как будто каждая снежинка – отдельная звезда.

И небо… Небо было не над ней. Оно было повсюду. Чёрное, усыпанное звёздами, которые не мерцали, а горели, как глаза древних существ.

Она впервые видела Землю с неба. И поняла: она здесь. Она делает это. И обратного пути нет.

Слеза скатилась по щеке. Не от страха. Не от холода. А от осознания: она – часть полёта.

Где-то впереди – голос Деда Мороза:

– Ну что, олени, в путь.

Сани рванули вперёд. Через облака. Через время. Через мечту.

А за большим мешком с подарками, прижавшись к нему, дрожа от холода и восторга, сияла глазами девочка, которая больше не была просто помощницей.

Она была в пути.

И мир – внизу, вверху, вокруг – принимал её.

Я готова…полетели.