Читать книгу Конституционно-судебная аргументация: теория и методология - - Страница 10

Как давно было замечено в научной литературе, конституционным нормам – в особенности принципам – присуща слабая нормативность[184]. В массе своей они не содержат конкретных моделей поведения и уж тем более не указывают на обстоятельства, при наличии которых эти модели должны воплощаться в жизнь. Эта особенность конституционных принципов была ярко проиллюстрирована О. У. Холмсом-младшим в его ставшем крылатым выражении о том, что «общие положения не решают конкретных дел»[185] (англ.: general propositions do not decide concrete cases).

Причины слабой нормативности конституционных положений двояки. С одной стороны, это закономерное следствие сложности формулирования конституционных предписаний. Людям, готовящим текст конституции, трудно прийти к согласию по конкретным вещам, но, как правило, присутствует единодушие по более общим, абстрактным вопросам (в духе «За все хорошее против всего плохого»). Например, характеризуя конституционные положения в качестве «недотеоретизированных соглашений» (англ.: incompletely theorized agreements), оставляющих пространство для правотворческого маневра, К. Санстейн отмечает, что люди признают недопустимость убийства, но имеют разные взгляды относительно допустимости абортов; все выступают за расовое равенство, но не разделяют единого мнения по поводу позитивных мер по выравниванию неравенства (англ.: affirmative action)[186]. Как нетрудно заметить, расхождения возникают, как только намечается конфликт охраняемых ценностей. Соответственно, конституционно-судебная аргументация должна способствовать согласованию содержательно напряженных конституционных положений путем отстаивания мнения о содержании заложенного в них смысла, их применимости и о том, как они соотносятся между собой. В этом плане аргументы призваны «наполнять» предельно абстрактные нормативные утверждения конкретным юридическим содержанием[187].

С другой стороны, поскольку конституционные положения обозначают пространство должного в самом общем виде, они охватывают максимально широкий круг отношений. Плюсы такого подхода очевидны: конституционные нормы долговечны[188], отличаются гибкостью и могут быть адаптированы без утраты своего ценностного содержания под изменяющиеся жизненные реалии. Отвлеченный характер конституционных положений также позволяет добиваться оперативных изменений в действующем регулировании и реализовывать тем самым принцип отменяемости правовых предписаний (с разумностью отбрасывать старые правила и отдавать предпочтение более приемлемым с конституционной точки зрения вариантам регулирования в свете новых обстоятельств). Все эти особенности, присущие конституционным положениям, оказывают существенное влияние на структуру аргументации. Поэтому рассмотрим процесс формулирования вспомогательных тезисов, которые, в свою очередь, используются в качестве посылок для обоснования главного тезиса конституционно-судебной аргументации.

2.3.1. Обоснование применимости конституционных положений

Прежде чем апеллировать к конституционным положениям, разумеется, необходимо продемонстрировать, что они применимы к рассматриваемой нормативно-фактической ситуации. Между тем их применимость может быть не совсем очевидной ввиду особой юридической техники, с помощью которой конструируются конституционные нормы (использование абстрактных понятий, емких и лапидарных формулировок, отсутствие детализации и т. д.). Поэтому аргументативные усилия призваны компенсировать структурный недостаток конституционных положений, выражающийся в отсутствии гипотезы и развернутых диспозиций.

Изыскивая конституционные положения, которые небезразличны для проверяемой нормы и опосредуемой ею типовой ситуации, нужно объяснить, почему спорная норма так или иначе перекликается с конституционными положениями. При этом отношения между конституционной нормой и спорным предписанием могут носить либо позитивный, либо негативный характер. О наличии позитивных связующих линий между ними, как правило, свидетельствуют такие слова-индикаторы, как «согласуется», «корреспондирует», «вытекает», следует», тогда как негативная связь, напротив, демонстрируется путем противопоставления, то есть обозначения содержательных несоответствий, расхождений, противоречий. Здесь аргументативные усилия сосредоточиваются на обосновании тезиса о том, что спорное нормативное предписание не просто не способствует, а, напротив, препятствует адекватной реализации конституционного положения.

Разумеется, обозначенные связи могут различаться по степени очевидности. Если наличие соответствующих связей обосновать не удается, то конституционные положения должны считаться индифферентными для рассматриваемого вопроса. Соответственно, можно выделить закономерность, согласно которой чем менее очевидна связь между нормативным эффектом, производимым спорными предписаниями, и релевантным конституционным положением, тем больше аргументативных усилий требуется приложить для обоснования его применимости, что непосредственно сказывается на структуре аргументации (происходит ее усложнение в части формулирования посылки, отражающей конституционные стандарты правового нормирования). Это можно отчетливо проследить на примере придания праву на неприкосновенность частной жизни (англ.: right to privacy) статуса конституционного в американском правопорядке[189]. Сначала право свободно приобретать средства контрацепции было признано только за женатыми парами[190] и только спустя семь лет – за отдельными индивидами[191]. При этом показательно, что распространение гарантии неприкосновенности частной жизни на холостых мужчин и незамужних женщин в части возможности свободного приобретения средств контрацепции осуществлялось не через непосредственную отсылку к соответствующему материальному конституционному праву, а через положение о равной защите (принцип равенства)[192]. Иными словами, если бы право на приобретение средств контрацепции не было признано за женатыми парами, то холостые мужчины и незамужние женщины не имели бы возможности апеллировать к конституционному принципу равенства.

Или, например, действие Четвертой поправки к Конституции США, гарантирующей защиту «личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков и арестов» и допускающей их осуществление только с разрешения суда, с 1928 года до 1967 года не распространялось на ситуации, когда правоохранительные органы фиксировали телефонные переговоры с помощью прослушивающих устройств, поскольку удаленный доступ к беседам и их запись в строгом смысле не являются обыском и не предполагают физического вторжения в обозначенные сферы жизни[193]. Однако в 1967 году Верховный суд США изменил свою позицию. Это стало возможным благодаря включению в рассуждения о конституционно должном посылки, согласно которой названная конституционная поправка призвана «защищать людей, а не места» и обеспечивать «разумные ожидания приватности»[194]. Благодаря этой же посылке в 2012 году Верховный суд США постановил, что негласная установка GPS-трекера на автомобиль подозреваемого с целью отслеживания его перемещений представляет собой обыск по смыслу Четвертой поправки, а потому также возможна только с разрешения суда[195]. Следовательно, с точки зрения структуры применимость конституционных положений обеспечивается за счет включения в рассуждения о конституционно должном утверждений, объясняющих необходимость распространения конституционных положений на конкретные нормативно-фактические ситуации.

Отечественная практика конституционного правосудия также богата на споры, которые возникают в связи с определением применимости конституционных положений. Встречаются даже примеры, когда Конституционный Суд России одним решением сужал гипотезу сразу четырех конституционных положений:

– принципа единого и равного гражданства независимо от оснований его приобретения и принципа недопустимости лишения лица гражданства, закрепленных в статье 6 (части 1 и 3) Конституции России, – из под их действия выведены случаи отмены «решения о приеме лица в российское гражданство, когда после его вынесения выявлен факт невыполнения этим лицом установленных законом условий приобретения гражданства»[196] (включая сообщение заведомо ложных сведений при подаче заявления), притом что к сообщению заведомо ложных сведений законодательно приравнено совершение преступлений террористической и экстремистской направленности – без необходимости установления наличия умысла, возникшего до момента подачи заявления о приеме в гражданство;

– части 1 статьи 54 Конституции России, согласно которой «закон, устанавливающий или отягчающий ответственность, обратной силы не имеет»;

– части 2 статьи 54 Конституции России, согласно которой «никто не может нести ответственность за деяние, которое в момент его совершения не признавалось правонарушением».

Сужение действия приведенных конституционных положений стало возможным за счет обоснования тезиса о том, что отмена решения о приеме лица в гражданство России представляет собой не меру ответственности, а конституционно-восстановительную меру[197].

Говоря о применимости конституционных положений, будет уместно привести постановление Конституционного Суда России от 6 декабря 2018 года № 44-П[198]. В этом решении суд подтвердил, что полномочие Совета Федерации по утверждению изменения границ между субъектами России не распространяется на ситуации их установления[199]. Как видно, возобладало буквальное толкование конституционного положения, хотя в принципе мыслима аргументативная линия о подразумеваемом участии Совета Федерации в указанной процедуре.

В конституционно-судебной практике могут также возникать споры по поводу применимости конституционных положений на отдельных территориях. Так, например, в 2004 году перед Верховным судом США был поставлен вопрос о действии института habeas corpus, предусмотренного параграфом 9 статьи 1 Конституции США, за пределами государства. Жаловались иностранные граждане, заключенные под стражу американскими военными и чьи заявления о проверке законности такого заключения в процедуре habeas corpus игнорировались американскими судами со ссылкой на то, что военная база формально располагается вне территории США. Не соглашаясь с нижестоящими судами, Верховный суд США указал, что юридическое значение должен иметь фактический контроль над территорией, а не формальное ее включение в состав США. Поэтому при условии, что американские военные сохраняют полный контроль над военной базой, расположенной на арендованной территории иностранного государства, иностранные граждане вправе обращаться к соответствующей процедуре[200]. Хотя в приведенном деле такой вывод был сделан с опорой на прецедентную практику, спустя четыре года Верховный суд США все-таки расширил пространственные границы конституционного регулирования и признал за иностранцами, удерживаемыми американскими властями на подконтрольной территории за пределами США, конституционную привилегию habeas corpus[201].

Наконец, обоснование применимости конституционных положений может осуществляться в разрезе темпоральных оснований. Ярчайший пример – Определение Конституционного Суда России от 24 июня 2021 года № 1139-О, в котором оценивалась конституционность законоположения, приостановившего индексацию пенсий работающих пенсионеров. В связи с принятием в 2020 году конституционных поправок, гарантирующих среди прочего ежегодную индексацию пенсий (часть 6 статьи 75 Конституции России), гражданин посчитал, что Федеральный закон «О страховых пенсиях» должен быть приведен в соответствие с конституционными предписаниями. Конституционный Суд России указал, что реализация приведенной конституционной новеллы требует тщательного бюджетного планирования и учета «социально-экономических условий и финансовых возможностей государства на среднесрочный и долгосрочный период», что невозможно без «разумного переходного периода для проведения расчетов, аналитической оценки и подготовки соответствующих законодательных решений»[202]. Иными словами, был обоснован тезис о том, что конституционное предписание о ежегодной индексации пенсий начнет действовать спустя некоторое время. Примечательно, что, мотивируя свое решение снять жалобу гражданина с дальнейшего рассмотрения, Конституционный Суд России дополнительно указал, что все судебные акты, принятые по делу заявителя, состоялись до вступления в силу конституционных поправок[203].

После того как характер связей между конституционным положением и проверяемой нормой установлен, как правило, появляется некоторая определенность относительно юридической судьбы оспоренной нормы. Однако если критериев конституционности, содержащихся в применимой конституционной норме, недостаточно, то аргументационные усилия переключаются на выведение конкретных нормативных предписаний из конституционных положений. В связи с этим рассмотрим следующий возможный элемент в структуре аргументации, выстраиваемой на уровне конституционно должного.

2.3.2. Выведение конкретных нормативных предписаний из конституционных положений

Для решения вопроса о конституционности проверяемой нормы может быть достаточно обращения к имеющемуся конституционному положению. Как показывает практика, в один шаг разрешаются споры на основе конституционных норм, содержащих правила, из которых недопустимо делать исключения. К их числу можно отнести, например, конституционную гарантию о недопустимости задержания лица на срок более 48 часов без судебного решения[204] или конституционное положение об обязательности опубликования нормативных правовых актов, затрагивающих права и свободы человека и гражданина[205].

Однако подавляющее большинство конституционных положений не содержат развернутых критериев оценки правотворческих решений. Поэтому для целей конституционного нормоконтроля эти критерии должны быть выведены из конституционных норм. Характеризуя их в качестве производных норм, немецкий правовед Р. Алекси отмечает, что они действительны, «когда возможно представить корректное конституционное обоснование для их непосредственного выведения из имеющейся конституционной нормы»[206].

Хрестоматийным примером производной нормы конституционного значения, которую Конституционный Суд России активно применяет в своей практике, выступает требование правовой определенности. Конституционный Суд России последовательно исходит из того, что конституционный принцип равенства всех перед законом и судом, закрепленный в части 1 статьи 19 Конституции России, может быть реализован «лишь при условии единообразного понимания и толкования нормы всеми правоприменителями», а потому из названного принципа с необходимостью вытекает «общеправовой критерий определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы»[207].

Теперь попытаемся понять, каков механизм продуцирования производных норм конституционного значения. Анализ подобных норм позволяет заключить, что выводное знание о конституционно должном опирается на следующую формулу: в отсутствие выводимого нормативного утверждения невозможно полноценно реализовать отправное (первичное) конституционное положение. Соответственно, чем больше фактических ситуаций пропускаются через призму конституционных положений, тем более определенным становится их нормативное содержание. При этом, несмотря на производность, эти нормативные утверждения имеют статус конституционных, ибо носят императивный для законодателя характер.

Таким образом, аргументы используются в качестве своеобразных нормативно-строительных материалов, с помощью которых конструируется конституционно-правовое пространство и продуцируются релевантные нормативные смыслы. В этом плане рассуждения, выстраиваемые в пространстве конституционно должного, способствуют выведению из абстрактных конституционных положений конкретных предписаний. Неслучайно, по наблюдениям исследователей, любая норма может быть представлена в виде частного случая (конкретизации) более общего правила[208].

Действительно, то же правило, согласно которому «до судебного решения лицо не может быть подвергнуто задержанию на срок более 48 часов», конкретизирует конституционное право на свободу и личную неприкосновенность. Или, скажем, требование о необходимости официального опубликования нормативных актов содействует реализации принципа правовой определенности и поддержания доверия к закону и действиям государства. Однако важно понимать, что не любая конкретизация конституционного положения способствует его должной реализации. Представим, что в нашей Конституции изначально отсутствует положение о сроках задержания лица без судебного решения (часть 2 статьи 22 Конституции России). Тогда, например, очевидно, что увеличение срока административного задержания, скажем, до месяца, являясь, безусловно, конкретизацией более общей конституционной нормы, будет представлять угрозу праву на свободу и личную неприкосновенность. Поэтому при конструировании производных норм конституционного значения должно быть обеспечено прежде всего их сущностное соответствие конституционным нормам.

Как известно, поиск конституционно допустимого варианта регулирования может осуществляться в условиях конкуренции конституционных положений, что обусловливает потребность в нахождении должного баланса между ними[209]. В этом смысле аргументы призваны усиливать вес применимого конституционного положения и производных от него норм конституционного значения[210]. И поскольку конституционные положения, отдающие предпочтение расходящимся нормативным подходам, начинают конкурировать между собой, возникает необходимость в обеспечении рационального распределения ограниченных поведенческих ресурсов. Идея об ограниченности этих ресурсов основана на том, что в заданной типовой ситуации недопустимо требовать от субъектов права исключающих друг друга вариантов поведения. В свою очередь, это означает, что конституционные положения не меняют своего содержания: просто в силу ограниченности поведенческих ресурсов происходит отказ в пользу более весомого в конкретной ситуации конституционного положения.

Любопытно, что конкурировать между собой могут не только принципы, но и отдельные принципы и правила. Например, пятилетний срок полномочий Государственной Думы, закрепленный в части 1 статьи 96 Конституции России (самое что ни на есть конкретное правило), может быть сокращен федеральным законодателем в конституционно значимых целях при соблюдении требований, вытекающих в том числе из конституционных принципов народовластия, демократии, многопартийности, равенства и свободы деятельности общественных объединений. К этим требованиям, согласно позиции Конституционного Суда России, относятся исключительность мотивов, по которым принимается подобное решение, заблаговременность решения, незначительность сокращения сроков полномочий Государственной Думы текущего созыва и т. д.[211]

Кроме того, необходимо учитывать, что конституционные положения способны генерировать новые нормативные смыслы в результате совокупного действия в заданном контексте[212]. Если представить конституционные положения в виде своеобразных лучей, обладающих собственным нормативным полем, то их сочетание приводит к нормативному преломлению (изменению «угла» падения)[213] и продуцированию уникального спектра конституционно допустимых нормативных подходов для конкретной типовой ситуации.

В отечественной конституционно-судебной практике такой аргументативный подход обнаруживается в постановлении Конституционного Суда России от 10 февраля 2017 года № 2-П[214] и постановлении Конституционного Суда России от 18 мая 2012 года № 12-П[215], когда в целях защиты права на мирные собрания и обеспечения должного баланса между названным правом и общественной безопасностью было введено дополнительное условие привлечения лица к публично-правовой ответственности. В частности, за неоднократное нарушение порядка организации или проведения публичного мероприятия лицо может быть привлечено к уголовной ответственности, только если противоправные действия «повлекл[и] за собой причинение или реальную угрозу причинения вреда здоровью граждан, имуществу физических или юридических лиц, окружающей среде, общественному порядку, общественной безопасности или иным конституционно охраняемым ценностям»[216]. Любопытно, что примерно такая аргументативная схема была использована Конституционным судом Испании в деле об «унижении достоинства жертв терроризма», когда для защиты свободы слова суд предписал учитывать не только объективные последствия в виде унижения потерпевших спорным высказыванием, но и намерение автора сообщения унизить жертву[217].

Таким образом, усиление конституционной нормативности происходит за счет более последовательного раскрытия смысла конституционных положений, выведения конкретных «осязаемых» правил из общих принципов, а также уточнения их соотношения с другими конституционными положениями и проверки необходимости предусмотреть исключения. Иными словами, речь идет о максимально точном и правильном раскрытии конституционных эталонов правового нормирования, а итогом аргументации становится четкое обозначение границ конституционно должного, разрешенного и запрещенного, знания о которых будут директивно наставлять правотворческие и правоприменительные органы при осуществлении своей деятельности.

Примечательно, что описанные структурные особенности конституционно-судебной аргументации тесно коррелируют с концепцией критических вопросов, используемой в рамках диалектического подхода к аргументации. Этот подход предполагает, что проверка корректности аргументов, опирающихся на правила[218], осуществляется в три этапа. Первый шаг состоит в попытке понять, действительно ли обсуждаемое правило подразумевает конкретную модель поведения и распространяется на спорную ситуацию. Второй шаг связан со стремлением обнаружить правила, которые могут конфликтовать с отстаиваемым правилом. Наконец, третий шаг заключается в выявлении предпосылок для допущения исключений из правила[219].

2.3.3. Определение состояния нормативно наличествующего и демонстрация неконституционности проверяемой нормы

Аргументация, приводимая в обоснование тезисов о состоянии нормативно наличествующего, кардинально отличается от аргументации на уровне конституционно должного. Как уже отмечалось ранее, выступая объектом контроля, проверяемая норма априори не может содержать критерии оценки позитивировавшего ее правотворческого решения. Поэтому нормативные характеристики спорного регулирования всегда излагаются в дескриптивном ключе, хотя они и отражают весьма конкретные прескриптивные свойства. Кстати, именно с этим связано утверждение М. Ю. Барщевского о том, что «в Конституционном суде закон не аргумент»[220]. Действительно, сами законодательные решения никак не могут менять критериев конституционности – они могут лишь влиять на результаты нормоконтроля, будучи предметом оценок.

Поскольку объектом проверки выступают нормативные положения, критерием релевантности аргументов становится обеспечение точной диагностики прескриптивных свойств проверяемых нормативных предписаний. Для выполнения этой задачи необходимо понять, какой нормативный эффект оказывает спорная норма (как сама по себе, так и в системе действующего правового регулирования), и показать, как трансформируются общественные отношения под ее воздействием.

Начнем с отсутствия тех или иных нормативных предписаний в системе действующего правового регулирования. Когда имеет место конституционно значимый пробел, обычно обосновывается тезис о затруднительности реализации тех или иных конституционных положений. Например, Конституционный Суд России указывал, что отсутствие механизма индексации присужденных денежных сумм приводит к «невозможности восстановления в полном объеме прав взыскателя»[221]. Помимо прочего, это выражается в том, что «суды, отклоняя возможность применения индекса потребительских цен в качестве критерия индексации, не предлагают альтернативные механизмы»[222]. Такие же неутешительные выводы делал Конституционный Суд России в отношении еще не выстроенного института охраны остающегося без присмотра имущества осужденных, отсутствие которого «ставит под сомнение эффективность и реальное исполнение решения суда о принятии [мер по охране их имущества]»[223].

Что касается содержательных дефектов, присущих спорным нормам, то, как правило, в приводимых рассуждениях должен быть обозначен конкретный недостаток нормативного предписания. В частности, суд может прийти к выводу о том, что норма не учитывает тех или иных жизненных обстоятельств. Например, проверяя конституционность статьи 116.1 Уголовного кодекса России, криминализующей повторное нанесение побоев только лицами, находящимися в состоянии административной наказанности, Конституционный Суд России указал, что ее диспозиция не охватывает ситуации, когда лицо, нанесшее побои, имеет судимость за насильственные преступления. В свою очередь, это вводит необоснованную дифференциацию правового регулирования, не обеспечивает должной частной превенции и приводит к «снижению уровня уголовно-правовой защиты прав пострадавших от противоправных посягательств, к умалению их достоинства и права на личную неприкосновенность»[224].

В ряде случаев органам конституционного контроля приходится констатировать буквальное расхождение проверяемой нормы с конституционным положением. В частности, по этой причине первоначально не был допущен до ратификации Статут Международного уголовного суда 1998 года во Франции. Конституционный совет Франции пришел к выводу, что в части нейтрализации иммунитетов президента, членов правительства и парламентариев от уголовного преследования Статут прямо противоречит Конституции Франции, которая эти иммунитеты закрепляет[225].

Более сложный пример – это случаи, когда конституционные суды проявляют настороженность в связи с рисками неконституционного толкования норм. Так, например, Федеральный конституционный суд Германии усмотрел подобную угрозу в ратификации Договора о Европейском стабилизационном механизме, который в отсутствие специальных оговорок позволял бы наднациональным органам налагать на государства бюджетные обязательства без какого-либо участия в этом процессе национальных парламентов[226].

Далее рассмотрим тезисы о состоянии правотворческой и правоприменительной практик. Например, оценивая соразмерность административных штрафов, назначаемых юридическим лицам и ставящих их на грань вынужденной ликвидации, Конституционный Суд России на основе обобщения «[п]рактик[и] законодательного регулирования административных штрафов» выявил устойчивую «тенденци[ю] усиления административной ответственности»[227], выражающуюся в существенном увеличении административных штрафов. Эта ситуация усугублялась тем, что Кодекс Российской Федерации об административных нарушениях не предусматривал должной гибкости при определении размера штрафа. Поэтому, согласно выводам суда, обрисованное регулирование делает индивидуализацию наказания «крайне затруднительн[ой], а в некоторых случаях и просто невозможн[ой]»[228].

Следует отметить, что адекватная оценка нормативно наличествующего может потребовать анализа практики не только судов, но и других органов. Так, приходя к выводу о необходимости проверки писем Федеральной налоговой службы России в процедуре, предусмотренной для оспаривания нормативных правовых актов, Конституционный Суд России учитывал, что «такого рода разъяснения в практике налоговых органов получили широкое распространение, [а значит] их проверка лишь в порядке… оспаривания ненормативных актов… не может быть признана достаточной для обеспечения полной и эффективной судебной защиты прав и свобод»[229].

Нельзя обойти вниманием и случаи использования комбинированных подходов, когда выводы о состоянии нормативно наличествующего формулируются на основании совокупного действия правовых норм и практики их применения. Так, в 2019 году Конституционный Суд России анализировал практику двойного привлечения индивидуальных предпринимателей к ответственности за одно и то же нарушение в сфере индивидуального (персонифицированного) учета одновременно на основании Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях и Федерального закона «Об индивидуальном (персонифицированном) учете в системе обязательного пенсионного страхования». Суд отметил, что «правовое регулирование не содержит специальных норм, определяющих соотношение мер ответственности, предусмотренных [названными актами]», указав вдогонку, что и «правоприменительная практика… не [исключает двойное] привлечение к административной ответственности [за несвоевременное или неполное (недостоверное) представление указанных сведений в сфере индивидуального (персонифицированного) учета]»[230].

Прескриптивные характеристики спорного регулирования выявляются не только путем анализа содержания оспариваемых нормативных положений и определения их регулирующего воздействия, но также и посредством обращения к системе действующего правового регулирования в целом. Предпосылкой к этому служит свойство системности права, поскольку нормативные положения оказывают правовое воздействие в совокупности. В качестве примера, когда учитывался кумулятивный нормативный эффект, можно привести рассуждения из постановления Конституционного Суда России от 5 февраля 2007 года № 2-П: «При том что надзорное производство может иметь место последовательно в трех судебных инстанциях, в целом процесс надзорного обжалования – с учетом кумулятивного эффекта такого регулирования – может длиться в течение нескольких лет, что не согласуется с вытекающим из Конституции Российской Федерации принципом правовой определенности и основанным на нем принципом стабильности судебных актов»[231].

Или, например, в уже упоминавшемся деле о пикетных очередях оспоренная норма не нарушала бы принцип impossibilium nulla est obligatio (в переводе с латинского – «невозможное не может вменяться в обязанность»), вытекающий, в свою очередь, из принципа поддержания доверия к закону и действиям государства, если бы федеральный законодатель предусмотрел пригодную процедуру подачи уведомления. Неслучайно Конституционный Суд России оговаривает, что названный дефект возникает, «по крайней мере, в системе действующего правового регулирования»[232].

Существует также иной аргументативный прием, позволяющий продемонстрировать недостатки оспариваемых нормативных предписаний. Речь идет о приведении альтернативных вариантов регулирования, укладывающихся в конституционные рамки. Например, указывая на недопустимость нормативного подхода, ставящего лицо, скрывшееся с места дорожно-транспортного происшествия (без возможности установления факта опьянения), в более привилегированное положение по сравнению с лицом, оставшимся на месте дорожно-транспортного происшествия (с гарантированным установлением названного факта), Конституционный Суд России обозначил спектр нормативных решений, способных устранить выявленный конституционный дефект, среди которых – криминализация оставления места дорожно-транспортного происшествия[233].

Таким образом, на уровне нормативно наличествующего усиление конституционной нормативности происходит за счет непосредственного выявления неконституционных нормативных положений и обозначения способов их исправления. При этом очевидно, что конституционно-судебная проверка будет не совсем корректной, если не будут определены действительные характеристики правопорядка. Поэтому на уровне нормативно наличествующего должны быть обозначены все релевантные прескриптивные свойства проверяемых норм.

2.3.4. Обоснование конституционно-судебных предписаний, расходящихся с главным тезисом аргументации

Этот аргументационный уровень заслуживает отдельного внимания, поскольку сформулированные оценки относительно конституционности нормативных положений не всегда предопределяют содержание итоговых конституционно-судебных предписаний. Даже при наличии безусловных оснований для признания нормы неконституционной могут обнаружиться веские соображения, заставляющие орган конституционного правосудия воздержаться от немедленной дисквалификации оспоренной нормы. Как следствие, в конституционно-судебных рассуждениях обнаруживается очередное автономное аргументационное измерение.

Рассмотрим конкретный пример. В 2003 году перед Конституционным Судом России был поставлен вопрос о том, не нарушил ли федеральный законодатель конституционные требования, когда закрепил полномочие Верховного Суда России по рассмотрению дел об оспаривании нормативных правовых актов Правительства России в федеральном законе. Установив, что названное полномочие зафиксировано в Гражданском процессуальном кодексе России, обладающем статусом федерального закона, и предписав федеральному законодателю принять соответствующий федеральный конституционный закон, Конституционный Суд России тем не менее воздержался от признания проверяемых нормативных положений не соответствующими Конституции России по форме правового акта[234]. Такой сдержанный подход был обоснован тем, что польза от дисквалификации спорных нормативных положений значительно перевешивается издержками в виде «ограничени[я] деятельности судов по осуществлению правосудия» и рисков оспаривания конституционности других «федеральных законов, устанавливающих полномочия судов»[235], в связи с подобным нарушением.

Спустя три года Конституционный Суд России использовал такую же логику[236] в отношении законоположений, допускавших множественность надзорных инстанций в гражданском процессе. Констатировав конституционную недопустимость предоставления неоднократной возможности подачи надзорной жалобы и ее вредность для принципа правовой определенности, Конституционный Суд России также не стал дисквалифицировать оспоренные нормы. Было отмечено, что «исключение действующих надзорных процедур без одновременного создания системы своевременного предупреждения и исправления судебных ошибок привело бы к процессуально-правовому вакууму, дезорганизации не только деятельности судов надзорной инстанции, но и в целом гражданского судопроизводства»[237]. Для того чтобы доказать обоснованность высказанных опасений, Конституционный Суд России добавил, что «в настоящее время суды надзорной инстанции отменяют и изменяют значительное число судебных постановлений нижестоящих судов, обеспечивая тем самым исправление допущенных существенных судебных ошибок и защиту нарушенных прав»[238].

Следовательно, есть все основания утверждать об автономности аргументационных усилий, направленных на обоснование конституционно-судебных предписаний, расходящихся с главным тезисом аргументации. Соответствующие доводы сами по себе не влияют на вывод о конституционности проверяемых норм, а лишь обусловливают решение о нераспространении последствий признания нормативного акта неконституционным в виде утраты им юридической силы.