Читать книгу Конституционно-судебная аргументация: теория и методология - - Страница 4

Как уже было продемонстрировано, выполняемые аргументацией функции тесно коррелируются с природой деятельности, осуществлению которой аргументация способствует. Применительно к конституционному контролю это означает, что цель и функции конституционно-судебной аргументации предопределяются сущностными характеристиками рассматриваемых споров, основаниями и причинами их возникновения, а также порядком, средствами и перспективами их разрешения.

Соответственно, исследовательская задача состоит в том, чтобы синтезировать имеющиеся знания о механизме осуществления конституционно-судебного контроля с возможностями, которые предоставляют аргументативные средства. При этом, чтобы корректно обозначить содержание выполняемых аргументацией функций, крайне важно выяснить, какие конституционно-контрольные задачи можно выполнить исключительно в аргументативной форме.

С учетом этого можно выделить нормативно-корректирующую, прогностическую (нормативно-ориентирующую), познавательную и легитимирующую функции аргументации по конституционным делам.

1.1.1. Нормативно-корректирующая функция

Во многих правопорядках конституционно-судебный контроль принято относить – причем вполне обоснованно – к экстраординарным средствам правовой защиты[15]. Стремление позиционировать данный вид контроля в качестве исключительной меры судебного реагирования продиктовано тем, что предметом конституционно-судебной проверки выступают прежде всего акты представительной власти. Поскольку парламент черпает свои законодательные полномочия из принципа народного суверенитета и осуществляет свою власть независимо от других ветвей власти, считается, что судебное вмешательство в деятельность представительного органа следует допускать лишь в исключительных случаях, в частности когда правотворческим органом нарушаются нормы, имеющие конституционное значение. Что касается прагматического аспекта, то исключительный характер конституционного контроля связан с обременительностью, длительностью и неповоротливостью законодательной процедуры, что позволяет инициировать ее в принудительном порядке лишь тогда, когда отсутствуют иные способы восстановления конституционного порядка и защиты основных прав.

Квинтэссенцией такого понимания института конституционно-судебного контроля, безусловно, стало формулирование и внедрение презумпции конституционности нормативных актов[16]. Будучи призванной обеспечивать стабильность нормативно-правового регулирования и существующих правоотношений[17], названная презумпция исходит из того, что любой нормативный правовой акт считается конституционным, пока в установленной процедуре не будет приведено свидетельств (веских доводов) об обратном[18]. В аргументационном контексте данное нормативное суждение условно можно назвать исходным тезисом конституционного дискурса.

Представляется, что именно наличие (действие) презумпции конституционности нормативных актов предопределило особую значимость аргументации для конституционно-контрольной деятельности. Имея характер нормативного предположения относительно качества правотворческого материала, данная презумпция вовсе не отрицает существования в правопорядке конституционно дефектных норм и, стало быть, не блокирует саму возможность их обнаружения и исправления; она лишь требует для своего опровержения приведения должного обоснования.

Такой подход разумен, ибо субъекты, осуществляющие правотворческую деятельность, не застрахованы от ошибок и могут сконструировать недействительные нормы[19], что, собственно, заставляет признавать неокончательную природу нормативных предписаний. Соответственно, для ниспровержения непригодных результатов правотворчества должны быть задействованы триггеры, подвигающие к необходимым нормативным изменениям. Такими триггерами в контексте конституционно-контрольной деятельности и становятся доводы, свидетельствующие о том, что спорные юридические предписания лишены оснований их действительности – оснований, которые дают нормам право на существование.

Недаром во многих правопорядках отсутствие аргументов, обосновывающих неконституционность нормативного правового акта, автоматически влечет признание обращения недопустимым. Например, согласно абзацу 1 параграфа 23 Закона о Федеральном конституционном суде Германии подаваемые заявления должны содержать необходимые доводы (нем.: sie sind zu begründen)[20]. Конституционный Суд России также рассматривает обоснование позиции заявителя в качестве обязательного условия принятия обращения к рассмотрению: как следует из пункта 8 части второй статьи 37 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», заявитель обязан привести правовое обоснование со ссылкой на соответствующие положения Конституции России[21].

В связи с этим нельзя не отметить, что подобной логике подчинены многие доктринальные конструкции, призванные смягчить негативные проявления юридического формализма. С этой целью в правовой доктрине обосновано, в частности, свойство отменяемости (англ.: defeasibility) юридических предписаний, позволяющее отступать от тех или иных общеобязательных правил путем формулирования исключений. Обобщенно названное свойство может быть представлено в следующем виде: «Правовая норма может быть дополнена имплицитными исключениями, которые не могут быть исчерпывающим образом перечислены ex ante»[22]. Эти исключения, как нетрудно догадаться, необходимы для того, чтобы обеспечить разумное и справедливое разрешение возникших споров и конфликтов.

Если же поместить названное свойство в конституционно-контрольный контекст, то окажется, что есть все основания утверждать о тотальной отменяемости (оспоримости) юридических предписаний. Дело в том, что обеспечение конституционности нормативно-правового регулирования может потребовать не только формулирования исключений из общих правил, но практически любых правотворческих действий.

Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на трансформации, которые претерпевает система действующего правового регулирования под воздействием конституционно-судебных решений. Так, для приведения правовой нормы в соответствие с конституцией может потребоваться сузить либо расширить ее гипотезу[23], изменить содержание ее диспозиции[24], скорректировать предусмотренные ею санкции[25], уточнить механизм действия нормы во времени[26], в пространстве[27] и по кругу лиц[28], разрешить ее коллизию (конкуренцию) с другими правовыми нормами[29], исключить противоречащие друг другу варианты ее толкования[30], дисквалифицировать рассматриваемую норму[31], настроить отдельные параметры нормативного регулирования (восполнить законодательные пробелы[32], устранить неопределенность и несогласованность нормативных предписаний[33], предусмотреть дополнительные гарантии[34]) и т. д.[35] При этом все перечисленные правотворческие действия, инициируемые либо осуществляемые органами конституционного правосудия, должны сопровождаться конституционным обоснованием, поскольку в противном случае конституционно-судебные предписания будут восприняты в качестве актов правотворчества, осуществлять которое органы конституционного правосудия в силу принципа разделения властей не уполномочены[36]. Поэтому можно утверждать, что конституционно-судебная аргументация направлена на обнаружение предпосылок для реализации в установленной процедуре принципа оспоримости (отменяемости) нормативных предписаний.

Изложенное позволяет заключить, что в рамках конституционного контроля аргументы приводятся для того, чтобы изменить законодательный status quo, обосновав необходимость приведения нормативных положений в соответствие с конституцией либо истолкования их сообразно конституционным установлениям. В более частном плане рассуждения, выстраиваемые в ходе обоснования конституционно-судебного решения, отражают процесс критического осмысления lex lata с одновременной проекцией идеальной (оптимальной) нормативной модели, укладывающейся в конституционные рамки. Иными словами, приводимая аргументация призвана показать наиболее приемлемый с конституционной точки зрения вариант регулирования, обозначить допустимые правотворческие отклонения от конституционных эталонов (стандартов) правового нормирования и объяснить, почему и в какой части спорное нормативно-правовое регулирование – исходя из конституционных требований – должно быть скорректировано.

Поэтому вполне закономерно, что в ходе конституционно-судебного разбирательства судьи могут адресовать сторонам вопросы, направленные на уточнение содержания требуемой нормативной коррекции. Например, судья Конституционного Суда России М. И. Клеандров однажды поинтересовался у В. В. Лазарева, представителя заявителя по рассматриваемому делу: «Не могли бы Вы [предложить] идеальную формулировку [спорной] нормы, чтобы она полностью соответствовала Конституции, чтобы нельзя было правоприменением исказить ее смысл… или, если идеал недостижим, – формулировку, максимально приближенную к идеалу?»[37] При рассмотрении другого дела судья С. Д. Князев, обращаясь к заявителю А. Е. Остаеву, уточнял: «Вы полагаете, что она [спорная норма] бы соответствовала Конституции при таком прочтении, когда… [далее следует изложение судьей возможной редакции правовой нормы – А. Ч.]?»[38] На другом заседании судья Л. О. Красавчикова также интересовалась у представителя заявителя: «Вам кажется, формулировка этой нормы должна быть другой, чтобы она соответствовала Конституции? <…> В какой редакции она должна быть сформулирована?»[39]

Важно заметить, что идея о нормативно-корректирующей функции аргументации соотносится не только с проверкой конституционности нормативных правовых актов по содержанию, которая ab initio требует обозначения конкретного аспекта неконституционности, а значит, и выделения контуров необходимой нормативной коррекции. Эта идея гармонично сочетается и с формальным конституционным контролем, так как установление нарушения процедуры принятия акта и обоснование его существенности также приводит – причем зачастую в более глобальных масштабах – к преобразованию нормативно-правового ландшафта[40].

Необходимость выделения нормативно-корректирующей функции аргументации можно обосновать и по другой линии. Для этого достаточно обратить внимание на генетический аспект нормативно-правового регулирования, а именно на причины появления, видоизменения и угасания (отмирания) правовых норм. Поскольку правовая норма служит упорядочению общественных отношений, ее установлению всегда предшествует осознание потребности в уточнении структуры правопорядка, что артикулируется, как правило, путем фиксации недопустимых (неправомерных) расхождений между желаемым и действительным положением вещей. Следовательно, процесс обоснования правотворческих решений предполагает установление каузальных связей между предлагаемой правовой нормой и ожидаемой трансформацией общественных отношений. Неслучайно в юриспруденции сформулирована максима, согласно которой «когда отпадает причина появления правила, должно прекратить действие и само правило» (англ.: when the reason for a rule ceases, so should the rule itself)[41].

Представляется, что выделение нормативно-корректирующей функции заставляет критически отнестись к убеждению аудитории как инвариантной цели конституционно-судебной аргументации.

Во-первых, убеждение аудитории в корректности обосновываемого тезиса о конституционности не является непременным условием нормативных трансформаций. Так, если правотворческим и правоприменительным органам не придется по душе конституционно-судебное решение, в том числе ввиду явных провалов в аргументации, то конституционно-судебные веления все равно не перестанут быть для них юридически обязательными[42].

Во-вторых, сама по себе убедительность аргументации, готовность ее адресата присоединиться к позиции аргументирующего и безусловно следовать конституционно-судебным велениям еще не свидетельствует о конституционной безупречности и юридической корректности обосновываемого тезиса. С одной стороны, рассуждения о (не)конституционности того или иного нормативного положения, получающие одобрение и всеобщее признание, могут быть приведены вопреки действительным конституционным предписаниям. Нетрудно представить себе ситуацию, когда орган конституционного правосудия выносил бы, скажем, популистское решение[43]. С другой стороны, нередки случаи, в том числе и в конституционно-судебной практике, когда «неумелая аргументация компрометирует истинный тезис»[44]. Поэтому убежденность реципиента в состоятельности обосновываемого тезиса еще не позволяет утверждать, что этот тезис в действительности следует из конституционных установлений, и наоборот – уверенность в ошибочности тезиса не исключает ее конституционной корректности.

Кроме того, даже самая глубокая вера в безукоризненность того или иного конституционно-судебного предписания не гарантирует его безусловной реализации. Например, предложенный органом конституционного правосудия вариант нормативно-правового регулирования, будучи оторванным от правоприменительных реалий, может быть попросту неисполнимым или нежизнеспособным либо, что еще хуже, приводить к обратным результатам[45].

Наконец, не нужно списывать со счетов ценностные расхождения между субъектом и адресатом аргументации. Обосновываемый органом конституционного контроля тезис может казаться ошибочным, даже если он с очевидностью следует из конституционных установлений. В этом, как нетрудно догадаться, может быть «виновата» сама конституция. Так, скажем, деятельность конституционного суда, осуществляющего последовательную охрану консервативной конституции, наверняка не найдет поддержки у либеральной общественности, хотя приводимое судом обоснование будет прямо вытекать из конституции[46].

Изложенное свидетельствует о том, что к понятию аудитории (как универсальной, так и конкретной) следует относиться с известной долей скептицизма, ибо оно оказывается малопригодным для объяснения аргументационных закономерностей, которым подчиняется конституционно-контрольная деятельность. В самом деле, кто будет составлять ту же конкретную аудиторию в споре о конституционности правовой нормы, обязывающей, скажем, авиакомпании осуществлять перевозку детей в возрасте от двух до двенадцати лет по льготным тарифам, причем без возможности компенсировать расходы за счет федерального бюджета?[47] Очевидно, что подобное регулирование затрагивает положение как минимум двух социальных групп – предпринимателей-авиаперевозчиков и пассажиров с детьми, чьи интересы в обозначенном контексте оказываются на противоположных полюсах[48]. В связи с этим для субъектов, в пользу которых выносится конституционно-судебное решение, оно будет казаться абсолютно корректным (даже при наличии существенных изъянов в аргументации), тогда как для проигрывающей стороны – категорически неприемлемым, даже если качество обоснования будет отвечать самым высоким стандартам. Следовательно, имманентно присущее спору (конфликту) расхождение интересов его участников снижает перспективность использования понятия аудитории для конституционно-судебной аргументации.

Таким образом, достаточных оснований, чтобы рассматривать убеждение аудитории и ее присоединение к выдвинутому тезису в качестве инвариантной цели аргументации, не имеется. Риторический компонент важен, скорее, для сторон конституционно-судебного процесса, поскольку, не располагая властными рычагами воздействия, они в самом деле стремятся склонить суд к принятию своей позиции, продемонстрировав, что оспариваемый (защищаемый) нормативный подход является неприемлемым (допустимым) с конституционной точки зрения. Для аргументации же, приводимой судом, риторика выступает лишь вспомогательным средством, способствующим более последовательной реализации общеобязательных конституционно-судебных предписаний, но вовсе ее не предрешающим[49].

Впрочем, нужно признать, что убежденность субъекта, которому адресованы конституционно-судебные веления, в юридической корректности принятого решения может усиливать его регулятивный потенциал, имея в виду большую степень готовности воплощать соответствующие предписания в жизнь или как минимум не препятствовать этому. В этом смысле убеждение если и способствует конституционно-контрольной деятельности, то лишь попутно, позволяя адресатам аргументации с бóльшим энтузиазмом воспринимать решения органов конституционного правосудия и тем самым действеннее трансформировать систему действующего правового регулирования.

1.1.2. Прогностическая (нормативно-ориентирующая) функция

Необходимость выделения прогностической (нормативно-ориентирующей) функции конституционно-судебной аргументации обусловлена прежде всего характером интеллектуальных усилий, которые необходимо прилагать при осуществлении конституционного нормоконтроля. Поскольку проверка конституционности нормативного правового акта по определению предполагает критический взгляд на объект контроля, то немалая часть приводимых рассуждений должна обрисовывать конституционный идеал (желаемые параметры) правовой организации общества, а значит, и предвосхищать определенное состояние правопорядка. Неслучайно Ф. Энгельс, описывая свою методологию философского предвидения, указывал, что он не стремится «догматически предвосхитить будущее, а желае[т] только посредством критики старого мира найти новый мир»[50].

Конституционно-судебная аргументация обнаруживает солидный прогностический потенциал прежде всего потому, что она разворачивается в нормативных контекстах. Фиксируя отклонения от конституционно заданных параметров правового регулирования, органы конституционного правосудия постоянно уточняют (расширяют) критерии конституционности, причем применительно к самым различным жизненным ситуациям (в этом смысле конституционно-судебная практика обладает выраженным накопительным эффектом). И поскольку логика конституционно-судебных рассуждений характеризуется высокой степенью нормативного обобщения, она всегда может быть универсализирована и распространена на релевантные сферы правового регулирования. Весьма характерно, что при определении последствий неконституционности правовых норм Федеральный конституционный суд Германии исходит из того, что силой закона обладает не только само «решение о признании закона недействительным… но и [основные положения его мотивировочной части, которые] в соответствии с абз. 1 § 31 ФЗКС… связыва[ю]т обязательством все конституционные органы Федеративной Республики таким образом, что федеральный закон аналогичного содержания не может быть принят повторно»[51].

Если говорить более предметно, то конституционно-судебная аргументация выполняет нормативно-ориентирующую функцию потому, что она объясняет правотворческому органу, почему его решения не отвечают конституционным стандартам и какие факторы следует учитывать, чтобы избежать подобных расхождений в будущем, то есть нацеливает на последующее осуществление правового регулирования в строгом соответствии с конституцией. В этом смысле действительно было бы не совсем корректно позиционировать конституционное правосудие исключительно как средство «ex post factum рационализации [нормативных] решений»[52]. В стратегической перспективе логика рассуждений, положенных в основу конституционно-судебных велений, может и должна экстраполироваться не только на оспоренные нормы, но и на всю систему правового регулирования во всех ее релевантных сегментах[53]. Недаром В. Д. Зорькин, анализируя этимологию слова «юриспруденция» и указывая на его тесную связь с термином providentio, акцентирует внимание на перспективности (проспективности) конституционного права[54], а А. Н. Кокотов относит конституцию к актам стратегического целеполагания[55].

О прогностической функции аргументации также дополнительно свидетельствуют лингвистические конструкции, встречающиеся в рассуждениях о конституционности нормативных положений. Так, органы конституционно-судебного контроля нередко употребляют «слова-напоминалки», недвусмысленно предостерегающие правотворческие и правоприменительные органы от конституционно опрометчивых шагов (например, Конституционный Суд России «уже обращал внимание…»[56], «последовательно указывал на то, что…»[57], «оценивая подобную модель законодательного регулирования, …пришел к следующему выводу…»[58] и т. д.). Подобными конструкциями изобилует и практика Федерального Конституционного суда Германии: «как неоднократно подчеркнуто в практике суда…»[59], «значение данного основанного права [суд] уже изложил ранее…»[60] и т. д.

Чтобы продемонстрировать важность выделения прогностической функции аргументации, можно провести мысленный эксперимент[61]. Представим на минуту, что решения конституционных судов лишены мотивировочной части и состоят исключительно из вводной, описательной и резолютивной частей. Как ни странно, вопреки нашим интуитивным ожиданиям, это не привело бы к полному нивелированию регулятивного потенциала конституционно-судебных решений, так как они продолжали бы производить необходимую трансформацию системы действующего правового регулирования посредством своей резолютивной части, содержащей выводы относительно действительности проверяемых правовых норм либо результаты их конституционно-правового истолкования. Вместе с тем возникал бы довольно неожиданный эффект, заключающийся в утрате органом конституционного правосудия возможности полноценно обозначать вектор правового развития (в том числе путем детализации своих велений), поскольку власть дискурса перешла бы в руки правоведов, которые посредством обобщения конституционно-судебной практики выявляли бы паттерны (закономерности) принятия решений и предлагали бы действенные инструменты для прогнозирования[62].

Стоит также добавить, что мотивировочная часть конституционно-судебного решения служит важным маяком для правоприменительной практики, обозначающим нормативные границы интерпретационной активности судов и иных правоприменительных органов. При этом содержащаяся в конституционно-судебном решении аргументация не только подводит к тому, как следует понимать конституционно истолкованные нормы[63] или как самим истолковывать подлежащие применению нормы при разрешении типовых правоприменительных ситуаций, но и помогает понять причины, побудившие орган конституционно-судебного контроля осуществить нормативную коррекцию конкретным образом, – подобно тому, как качественная пояснительная записка к законопроекту способствует адекватному уяснению смысла принимаемых законоположений.

Наконец, благодаря приводимой аргументации нормативные ориентиры получает и сам орган конституционного правосудия. В самом деле, трудно представить, как обеспечивались бы последовательность конституционно-судебной практики и, что не менее важно, ее своевременная разумная корректировка, если бы конституционно-судебные акты не было принято обосновывать. При таком сценарии судьи лишались бы ключевой точки опоры, теряя возможность реконструировать логику ранее принятых решений и экстраполировать релевантные рассуждения mutatis mutandis на очередную нормативную ситуацию. Это, в свою очередь, многократно повышало бы трудоемкость конституционного контроля, заставляя судей из раза в раз прилагать неимоверные интеллектуально-познавательные усилия по нахождению искомого решения. Более того, отсутствие возможности вернуться к прежним рассуждениям и оценить их обоснованность с высоты времени снижало бы шансы для исправления допущенных ошибок, что создавало бы препятствия для поступательного развития правопорядка. Словом, необходимость обоснования конституционно-судебного решения дисциплинирует органы конституционного контроля, заставляет их быть последовательными в своих рассуждениях, а также обеспечивает предсказуемость и должное качество отправления конституционного правосудия.

Кстати, нормативно-ориентирующая функция аргументации дополнительно актуализируется в государствах, использующих децентрализованную модель конституционного контроля. Это вполне естественно, поскольку нижестоящие суды, юрисдикция которых распространяется на отдельные территориальные единицы, вынуждены в ходе проверки конституционности нормативных правовых актов постоянно оглядываться на практику высшей судебной инстанции, уполномоченной давать окончательное и общеобязательное толкование конституционным нормам. Более того, если государство имеет федеративное устройство, то судебная система субъекта федерации может сталкиваться с необходимостью давать конституционные оценки региональным нормативным актам, закрепляющим правовые нормы, которые имеют аналогичное (сходное, идентичное[64]) содержание с нормами, ранее признанными неконституционными высшей судебной инстанцией.

Таким образом, выделение, наряду с нормативно-корректирующей, нормативно-ориентирующей функции аргументации обусловлено тем, что решения органов конституционного правосудия не только вызывают непосредственные преобразования в системе действующего правового регулирования, но и вместе с тем в обязывающей форме нацеливают, настраивают на определенный правотворческий лад.

1.1.3. Познавательная функция

Познавательную функцию, пожалуй, нужно отнести к разряду базисных, поскольку, не уяснив действительное содержание конституционных установлений в их единстве и не обозначив нормативные характеристики спорного регулирования в его корреляции с действительностью, невозможно дать объективную оценку проверяемой норме и прийти к корректному выводу о ее конституционности. Отсюда следует, что конституционно-судебная аргументация призвана продуцировать знания о правопорядке и окружающей действительности, обозначая связи между суждениями, выражающими состояние дел в трех автономных измерениях: измерении конституционно должного, измерении нормативно наличествующего (действующего) и измерении сущего.

Итак, первое измерение имеет дело с постижением эталонов и стандартов правового нормирования, а также обозначением мерила конституционности, пригодного для решения вопроса о действительности правовых предписаний. Необходимость приложения аргументативных усилий в данном пространстве обусловлена особым содержанием конституционной нормативности. Будучи призванной определять, каким качественным характеристикам должны отвечать нормативные правовые акты, конституционная нормативность материализуется в основном за счет норм-принципов, не фиксирующих, в отличие от норм-правил, окончательных команд и выступающих требованиями оптимизации[65], содержание которых варьируется в зависимости от представленной нормативно-фактической ситуации. Иными словами, нормы-принципы наполняются юридическим содержанием (предлагают модели поведения) лишь тогда, когда помещаются в конкретный контекст.

Отсюда задача органа конституционно-судебного контроля состоит в том, чтобы, с одной стороны, посредством рассуждения обнаружить релевантный смысл конституционных установлений и, с другой стороны, обозначить сам круг подлежащих применению конституционных принципов. Необходимость выполнения последней операции продиктована тем, что нормы-принципы в противоположность нормам-правилам не предусматривают гипотезы[66], что порождает необходимость специального обоснования применимости тех или иных конституционных принципов.

В свою очередь, в конкретно взятой ситуации применимыми могут оказаться несколько конкурирующих друг с другом конституционных принципов. Естественно, что в таких условиях актуализируется необходимость нахождения и обоснования такого варианта нормативно-правового регулирования, который снижал бы градус их содержательного напряжения. Эта задача является первостепенной, поскольку «конституционный порядок возможен лишь тогда, когда и основы конституционного строя, и основные права и свободы человека и гражданина, и конституционные принципы организации публичной власти образуют целостную систему, не допускающую какой-либо рассогласованности регулирующих (закрепляющих, гарантирующих) их конституционных норм, правил и процедур»[67].

Одним из наиболее хрестоматийных в этом отношении примеров выступает дело гражданина Дубкова, в связи с жалобой которого Конституционный Суд России обязал законодателя устранить необоснованную конкуренцию принципа народовластия и права на судебную защиту, закрепив правовой механизм, исключающий возможность назначения досрочных выборов главы муниципального образования до проверки судами законности его удаления в отставку[68]. Столкновение названных конституционных принципов происходило ровно потому, что избирательное законодательство не учитывало возможность успешного обжалования в судебном порядке решения об удалении главы муниципального образования в отставку, а процессуальное законодательство характеризовалось нерасторопностью и игнорировало необходимость обеспечения непрерывности осуществления муниципальной власти. Как нетрудно заметить, постижение того, как соотносятся между собой в обозначенном контексте названные конституционные принципы, является результатом рассуждения и соответствующих аргументативных усилий.

Нужно отметить, что пространству конституционно должного никогда не присущи окончательность и завершенность, поскольку его границы всегда будут меняться (сужаться и расширяться) в зависимости от содержания спорной правовой нормы и бытийных условий ее реализации. Недаром конституции позиционируются в качестве актов, призванных адаптироваться к общественному развитию и «срок годности» которых принято измерять целыми эпохами. В этом смысле основная норма, будучи основанием действительности всех других правовых норм, рассчитана на безграничное продуцирование нормативных смыслов в пределах своих достаточно широких рамок. Именно поэтому, кстати, процесс обозначения границ конституционно дозволенного и запрещенного по своему механизму очень напоминает решение математического уравнения, где переменными выступают конкретные значения нормативно наличествующего и сущего.

Познавательную функцию конституционно-судебной аргументации можно обосновать и в альтернативном, более образном ключе, указав на аргументативный характер экспликации (развертывания) понятий, упоминаемых в конституции. Приводя в качестве примеров такие понятия, как «демократия», «республика», «правовое государство», «социальное государство» и «народ», Г. А. Гаджиев уподобляет конституционный текст стенографическим записям[69], нуждающимся в расшифровке. Очевидно, что средством расшифровки конституционных установлений выступает именно рассуждение. Поэтому будет справедливо сказать, что подобно тому, как понятие предстает в виде свернутого суждения, конституционные принципы представляют собой свернутые правила поведения.

Таким образом, в рамках эталонного измерения аргументация призвана расширять корпус знаний о конституции и вносить больше ясности в то, где проходят границы конституционно должного, дозволенного и запрещенного – с учетом всех релевантных обстоятельств как нормативного, так и бытийного характера.

Второе измерение охватывает характеристики проверяемых нормативных положений. Парадокс данного измерения состоит в том, что, несмотря на прескриптивную природу правовых норм, действующее нормативно-правовое регулирование для целей конституционного правосудия познается и излагается исключительно в дескриптивном ключе. Это продиктовано тем, что, выступая объектом контроля, проверяемая норма априори не может восприниматься органом конституционно-судебного контроля в качестве руководства к действию и содержать критерии оценки позитивировавшего ее правотворческого решения. Как следствие, описание нормативного пространства, если опустить его конституционный (эталонный) уровень, целиком и полностью складывается из позитивных утверждений, что позволяет говорить о фактичности суждений о правопорядке, о его данности.

В рассматриваемом измерении нацеленность аргументации на познание вызвана тем, что только путем рассуждения можно с высокой степенью точности раскрыть истинные параметры правовых предписаний. Действительно, конституционность нормы зависит не только от ее буквального смысла или содержания, которое в нее вкладывает правоприменительная практика. Многое зависит от того, как она «смотрится» в системе действующего правового регулирования. Это разумно, ибо правила социального взаимодействия определяются всей совокупностью (множеством) нормативных предписаний как элементов единого правопорядка[70]. Недаром Конституционный Суд России, признавая свободу законодателя в выборе правотворческих средств устранения выявленных конституционных дефектов правового регулирования, в том числе возможность оставлять дисквалифицированную норму в прежней редакции, указывал, что «конституционное содержание соответствующих правовых институтов может быть обеспечено совокупным результатом действия норм права»[71] (курсив мой. – А. Ч.).

Для наглядности рассмотрим пример из отечественной конституционно-судебной практики. В начале 2021 года в Конституционный Суд России поступил запрос от Железнодорожного районного суда г. Рязани, усомнившегося в конституционности части 3 статьи 32.7 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях. Напомним, в ней закрепляются правила исчисления срока лишения специального права, которые – в отличие от аналогичных правил, содержащихся в Уголовном кодексе России (применительно к лишению права заниматься определенной деятельностью) – не устанавливают общего предельного срока такого наказания и исключают возможность частичного сложения наказания[72], ибо КоАП России не предусматривает механизма назначения наказания по совокупности правонарушений и постановлений о привлечении к административной ответственности. Конституционную упречность оспариваемой нормы районный суд усматривал в том, что КоАП России необоснованно использует более строгий подход, чем Уголовный кодекс России, который подобные механизмы, напротив, предлагает. Не находя оснований для вмешательства, Конституционный Суд России отметил среди прочего, что «строгость таких правил компенсируется существенным различием общих юридических последствий привлечения граждан (физических лиц) к административной и уголовной ответственности»[73].

Использование схожей аргументативной схемы можно зафиксировать, когда орган конституционно-судебного контроля оправдывает жесткость того или иного регулирования имеющимися в действующем законодательстве гарантиями. Например, признавая допустимым уголовно-процессуальное регулирование, не предусматривающее такого основания отмены приговора, постановленного с участием присяжных заседателей, как несоответствие содержащихся в приговоре выводов фактическим обстоятельствам дела, Конституционный Суд России указал, что «сужение возможностей обжалования обвинительного приговора компенсируется наличием дополнительных процессуальных гарантий, предоставляемых всем обвиняемым»[74], которые отсутствуют в случае рассмотрения дела профессиональным судом. Так, сторона защиты имеет возможность «высказывать свои замечания по содержанию и формулировке вопросов присяжным заседателям, а также вносить предложения о постановке новых вопросов, в частности о наличии по уголовному делу фактических обстоятельств, исключающих ответственность за содеянное или влекущих за собой ответственность за менее тяжкое преступление… заявлять в судебном заседании возражения в связи с содержанием напутственного слова председательствующего»[75]. Тем самым сомнения в конституционности оспоренного регулирования, вызванные отсутствием обязанности присяжных заседателей мотивировать свой вердикт, рассеиваются при подробном и более глубоком ознакомлении с системой действующего уголовно-процессуального регулирования.

Не стоит также забывать, что в конституциях нередко находят закрепление принципы, оценка степени правотворческой реализации которых тесно сопряжена с исследованием качества и характера нормативных связей между правовыми предписаниями. Так, например, нарушение принципа правовой определенности не может быть констатировано только лишь на том основании, что лицо не может уяснить содержание своих прав и обязанностей, обратившись к спорному нормативному положению, поскольку «необходимая степень определенности правового регулирования может быть достигнута путем выявления более сложной взаимосвязи правовых предписаний»[76]. Как видно, обозначение реальных, действительных параметров правового регулирования неизбежно облекается в аргументативную форму.

Аналогичных познавательных усилий требует проверка системы действующего правового регулирования на предмет наличия в ней конфликтующих друг с другом правовых норм. Необходимость выполнения такой операции обусловлена, как известно, тем, что «социальные конфликты нельзя решить при помощи правил, противоречащих друг другу»[77]. Кроме того, путем установления более сложной взаимосвязи правовых предписаний можно не только правильно решить вопрос о конституционности конкретной нормы, но и дать адекватную оценку отсутствию тех или иных положений в нормативно-правовом пространстве. Так, в частности, может выясниться, что вместо предполагаемого законодательного пробела имеет место квалифицированное умолчание законодателя[78] и наоборот.

Разумеется, приведенные примеры не являются исчерпывающими. В целом рассматриваемое измерение складывается из совокупности всех релевантных суждений о конституционно значимых характеристиках нормативно-правового регулирования, а сами аргументационные усилия нужны для того, чтобы добиться максимально точной и объективной диагностики состояния нормативно наличествующего (действующего).

Наконец, в рамках третьего измерения формируются представления о бытийном контексте, на фоне которого осуществляется спорное нормативно-правовое регулирование. Необходимость выделения данного познавательного измерения обусловлена тем, что дать справедливую и объективную оценку правовой норме невозможно, если рассматривать норму в отрыве от реальных, полевых условий ее применения. В этом смысле третье измерение характеризует среди прочего действенность[79] правового регулирования, отражает пригодность конкретных юридических средств для достижения правомерных целей, в том числе конституционно значимых, описывает, к каким последствиям приводит реализация спорных правовых норм[80] и т. д.

Поскольку в обозначенной плоскости замеряется прежде всего эффективность нормативно-правового регулирования, то в нее включаются рассуждения, касающиеся состояния сущего и способности правовых норм оказывать результативное воздействие на общественные отношения. Поэтому можно утверждать, что суждения о сущем позволяют изучить взаимовлияние правопорядка и окружающей действительности во всех ее проявлениях. Как справедливо отмечает Н. В. Варламова, «любая система требований должного призвана конституировать и обеспечивать определенное состояние сущего, будучи, в свою очередь, содержательно зависимой от его природы»[81].

Конституционно-судебная практика знает бесчисленное множество примеров, когда результат проверки конституционности правовой нормы предрешался объективным положением вещей. Итак, какие факторы заставляют правотворческие органы «считаться» с действительностью? Как показывает конституционно-судебная практика, при расширении или ограничении возможности досрочного голосования на выборах должны учитываться такие факторы, как «внутренняя трудовая миграция, сезонные работы, периоды массовых дачных работ и отпусков»[82]. При установлении повышенных размеров административных штрафов за нарушение правил дорожного движения в отдельных местностях (в частности, городах федерального значения) – сложность и напряженность дорожно-транспортной обстановки[83]. При введении ограничительных мер, вызванных пандемией, – характер и условия распространения инфекции[84]; при этом отсутствие научных знаний об этиологии новоявленной инфекции позволяет правотворческим органам на первых порах проявлять больше усмотрения[85].

Конституционное значение могут иметь даже организационные условия. Пожалуй, наиболее хрестоматийным в этом плане является дело о смертной казни, по результатам рассмотрения которого в 1999 году Конституционный Суд России ввел запрет на применение данного вида наказания[86]. Как известно, на тот момент этот шаг был обоснован тем, что функционирование судов с участием присяжных заседателей налажено не во всех субъектах России[87].

Режим конституционности крайне чувствителен к изменению сущего[88]. С одной стороны, не зная о состоянии окружающей действительности, трудно судить, насколько эффективным, результативным и сбалансированным является спорное нормативно-правовое регулирование. С другой стороны, реальность такова, что сами явления и жизненные процессы могут обусловливать необходимость юридического нормирования. Действительно, те же конституционно значимые законодательные пробелы возникают лишь тогда, когда появляются общественные отношения, объективно нуждающиеся в правовом опосредовании[89]. В качестве примера можно привести постановления Конституционного Суда России от 23 июля 2018 года № 35-П[90] и от 12 января 2021 года № 1-П[91], в которых суд обязал законодателя предусмотреть «правовой механизм, позволяющий компенсировать заинтересованной стороне издержки, обусловленные инфляцией в период исполнения судебного решения». Очевидно, что если бы не существовало такого экономического феномена, как инфляция, то и не было бы конституционной потребности в самой индексации присужденных денежных сумм.

Теперь важно ответить на вопрос, почему применительно ко всем трем обозначенным измерениям конституционно-судебная аргументация выполняет именно познавательную функцию.

Аргументация выполняет познавательную функцию хотя бы потому, что в результате выстраивания соответствующих рассуждений и выявления соотношения между суждениями о состоянии этих трех измерений происходит продуцирование новых, ранее не существовавших в корпусе знаний представлений о действительности правопорядка. В самом деле, «важнейшая черта человеческого интеллекта состоит в способности получать одни знания из других посредством рассуждения»[92]. Поэтому позиция о том, что в рамках аргументативного анализа «исследуются взаимосвязи утверждений, а не те мысли, идеи и мотивы, которые за ними стоят»[93], не отрицает познавательного характера самой аргументации[94].

Эти оценки справедливы не только в отношении аргументационных конструкций, представленных на макроуровне, то есть там, где происходит обоснование непосредственно основного тезиса о конституционности проверяемого правового предписания путем сопоставления суждений о конституционно должном, нормативно наличествующем и сущем. Познавательный характер аргументации проявляется и на микроуровне. Все дело в том, что для обоснования основного тезиса требуется сформулировать самостоятельные тезисы относительно реальных характеристик трех обозначенных измерений (назовем их вспомогательными тезисами), которые в процессе обоснования основного тезиса приобретают статус рядовых посылок. И поскольку доводы, приводимые в обоснование вспомогательных тезисов, также предъявляются в вербальной (словесной) форме, анализ представленных рассуждений, в том числе осуществляемый судом в порядке самоконтроля, позволяет удостовериться в корректности аргументов, их относимости, весомости и достаточности. В свою очередь, это дает возможность отвергнуть ошибочные суждения и в процессе принятия конституционно-судебных решений опираться на проверенные знания, мысли и идеи, что также указывает на эпистемологическую природу аргументации.

Наконец, не нужно списывать со счетов процедурную сторону вопроса. Аргументация имеет особую познавательную ценность в силу того, что конституционный контроль принято осуществлять не только на основе принципа состязательности и равноправия сторон, а также с привлечением к рассмотрению дела широкого круга интересантов, экспертов и специалистов (что, собственно, позволяет выстроить аргументативный диалог[95]), но и на коллегиальной основе. Фактор коллегиальности значительно усиливает эпистемологические начала конституционного правосудия, поскольку, с одной стороны, заставляет судей обмениваться мнениями относительно содержания и характеристик всех трех обозначенных выше измерений и тем самым уточнять коллективный корпус знаний, а с другой – снижает риски подгонки обоснования и логики рассуждения под заранее определенный результат.

Таким образом, аргументация, безусловно, становится ценным и практически безальтернативным средством познания должного в его соотношении с сущим. «Не отвергай, не разобравшись, и не принимай, не разобравшись», – призывал судья Конституционного Суда России В. Г. Ярославцев[96], цитируя слова из древнего трактата «Гуань-Цзы» (мудрость почерпана из книги В. В. Малявина «Тайный канон Китая»).

1.1.4. Легитимирующая функция

В контексте конституционно-судебного контроля можно выделить два самостоятельных вектора легитимации: один вектор касается объекта контроля, то есть формы и содержания проверяемого акта, тогда как другой вектор – результатов самой конституционно-контрольной деятельности. При этом потребность в легитимации в обоих направлениях имеет единое основание, состоящее в желании оправдать общеобязательность правовых предписаний и их подкрепленность государственным принуждением.

В рамках первого вектора легитимирующую функцию аргументации во многом можно вывести за счет противопоставления нормативно-корректирующей функции, поскольку орган конституционно-судебного контроля, не усматривая признаков неконституционности, выступает тем самым за сохранение законодательного status quo. Однако это лишь внешняя сторона вопроса. Изнутри легитимирующая функция обусловлена, как представляется, имманентно присущим правопорядку притязанием на правильность[97], удовлетворить которое возможно также исключительно в аргументативной форме.

Потребность в конституционной легитимации нормативного правового акта присутствует перманентно, и даже состоявшаяся когда-то официальная констатация его конституционности вовсе не гарантирует неизменности соответствующих оценок. Как показывает практика, под влиянием различных факторов эти оценки могут меняться даже в диаметрально противоположную сторону. Это дает основание утверждать, что конституционно-судебные рассуждения выстраиваются по канонам немонотонной логики[98].

К слову, их немонотонная природа косвенно признается и самим Конституционным Судом России, который, например, не видел препятствий для принятия к рассмотрению запроса суда, разрешающего вопрос о пересмотре судебного акта по новым обстоятельствам в связи с установлением Европейским Судом нарушения положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод, допущенного в отношении конкретного лица, по жалобе которого ранее Конституционным Судом России было принято отказное определение[99]. Кроме того, в лучших традициях немонотонной логики Конституционный Суд России дисквалифицировал законодательное решение, ранее легитимированное им в отказных определениях, приняв во внимание новые факторы (аргументы), которые в момент принятия Конституционным Судом России отказных определений[100] отсутствовали. Так, в частности, в рассуждения о конституционно должном были включены суждения Европейского Суда по правам человека о современных тенденциях «социализации заключенных и гуманизации условий отбывания уголовного наказания», обусловивших чрезмерность ограничения права на длительные свидания для лиц, осужденных к пожизненному лишению свободы, в течение первых десяти лет отбывания наказания[101].

Можно также вспомнить случай, когда Конституционный Суд России «созревал» до решения проблемы самостоятельно. Так, в 2006 году он не усмотрел конституционных дефектов в том, что квалификационные коллегии судей не обязаны мотивировать решения об отказе в рекомендации на должность судьи[102]. По мнению пострадавшего от этой нормы заявителя, такой подход приводил к иллюзорности права на судебную защиту в силу невозможности проверить принятое квалификационной коллегией судей решение по существу. Тем не менее спустя три года Конституционный Суд России изменил свои оценки и констатировал, что решения квалификационной коллегии судей все-таки должны отражать не только результаты голосования, но и причины, препятствующие замещению лицом должности судьи. Иное же, как отметил суд, «превращало бы конституционное право на судебную защиту в формальность, поскольку суд при рассмотрении соответствующей жалобы лишался бы возможности проверить обоснованность решения, оценить мотивы его принятия, без чего не могут быть обеспечены ни равенство перед законом и судом, ни самостоятельность судебной власти при осуществлении возложенной на нее функции правосудия»[103].

В пользу легитимирующей функции аргументации говорит также то, что конституционно-судебная процедура может быть инициирована не для дисквалификации нормативного правового акта, а, напротив, в целях подтверждения его конституционности. Субъекты, желающие удостовериться в действительности правовых предписаний, вправе воспользоваться механизмом, закрепленным в статье 85 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации». Практика знает примеры, когда Конституционный Суд России подтверждал по соответствующим запросам конституционность нормативных актов[104] и даже воскрешал уже ушедшие в небытие правовые нормы[105]. Кроме того, о выполнении аргументацией функции легитимации правовых предписаний свидетельствует процедура, позволяющая проверять конституционность правовых норм до их формальной позитивации. Речь идет о предварительном конституционном контроле, возможности по осуществлению которого в России были существенно расширены в 2020 году[106].

Теперь обратим внимание на вектор легитимации, сопряженный с «облагораживанием» самих конституционно-судебных решений. Как известно, стремление к легитимации присуще любому органу, которому предоставлена возможность властвовать, то есть навязывать свою волю подвластным под угрозой применения санкций. Не являются исключением и органы конституционного правосудия.

Почему конституционно-судебные веления нуждаются в легитимации посредством аргументации? Одна из причин состоит в том, что суды, в отличие от законодателя, не получают мандата доверия на выборах, дающего право принимать необоснованные (непопулярные и даже ошибочные) правотворческие решения под риском утраты электоральной поддержки[107]. Поэтому, не имея возможности получать одобрение избирателей, органы конституционного правосудия вынуждены поддерживать свой ограниченный запас легитимности путем объяснения своих решений. При этом если конституционно-судебные решения будут корректировать нормативно-правовое регулирование без должного конституционного обоснования, то это неминуемо будет воспринято как узурпация судом законодательной власти[108]. Соответственно, во избежание подобных обвинений суд должен постоянно демонстрировать, что он действует строго в пределах своих полномочий, то есть осуществляет конституционный контроль, а не ничем не ограниченное правотворчество.

Таким образом, в легитимационном контексте аргументы, приводимые в обоснование конституционно-судебного решения, призваны подтверждать, что правотворческие корректировки осуществляются лишь постольку, поскольку этого требует конституция. Одновременно с этим они должны иллюстрировать, что рассуждения суда относительно параметров нормативно-правового регулирования и их конституционной допустимости не являются следствием волюнтаризма, произвола и прихоти со стороны судей, а также их стремления навязать обществу собственные представления о должном и справедливом.

Кроме того, легитимирующая функция проявляется в том, что, соглашаясь с аргументами, выдвинутыми спорящими сторонами, либо опровергая их, орган конституционно-судебного контроля демонстрирует готовность к диалогу, показывает способность слышать стороны и учитывать их мнения[109]. Не секрет, что приведение мотивов, по которым суд не согласился с той или иной позицией, укрепляет авторитет суда и повышает доверие граждан к нему[110]. Утрата же легитимности, в том числе ввиду неготовности объяснять свои решения, чревата снижением его востребованности в обществе и, как следствие, способности оказывать весомое воздействие на правопорядок.

Наконец, поскольку аргументация должна складываться из совокупности взаимосвязанных и непротиворечивых суждений[111], конституционно-судебное решение обретает легитимность за счет того, что любой желающий, имея перед глазами конкретные тезисы и обосновывающие их доводы (посылки), получает возможность удостовериться в том, что суд не использовал никаких интеллектуальных уловок и ухищрений и не допустил ошибок в аргументации. При этом не будет лишним отметить, что особая потребность в легитимации продиктована окончательностью конституционно-судебных велений[112]. Аргументированность позиции суда, его стремление качественно обосновывать свои веления призваны компенсировать отсутствие у сторон процессуальной возможности обжаловать конституционно-судебные решения.