Читать книгу Знакомые Незнакомцы - - Страница 1

Шум порта был единственной музыкой, которую Соул признавал последние пять лет. Он не звучал в ушах – он вибрировал в костях, гудел в крови, оседал на зубах мелкой пылью от угля и соли. Это был низкочастотный гул машин, скрежет крановых лебедок, приглушенные крики докеров и вечный плеск мутной воды о бетонные сваи. Монотонный, как мантра, и тяжелый, как стальной слиток на плече.

Соул шел по пыльной аллее между бесконечными складами, его мощные плечи были слегка ссутулены, не от тяжести, а от привычки экономить силы. В тридцать лет он ощущал свое тело как идеальный инструмент для переноски тяжестей – никакого лишнего жира, только упругие, проработанные до жесткости мышцы. Его походка была ритмичной и неуклюжей в своей основательности, походкой человека, который привык чувствовать под ногами не твердую землю, а зыбкую палубу баржи или скользкий от водорослей трап.

Его лицо, скуластое и угловатое, с короткой, почти гребневой стрижкой темных волос, обычно ничего не выражало. Оно было маской усталости, вылепленной из глины под палящим солнцем и ледяным ветром. Но если бы кто-то присмотрелся повнимательнее, что в порту случалось крайне редко, он увидел бы несоответствие. Глаза. Слишком ясные, слишком внимательные, цвета старого свинца. В них жил не грубый огонь докера, а холодный, аналитический блеск. Взгляд учёного-физика, запертого в теле грузчика.

Именно этот взгляд, скользя по груде металлолома, автоматически оценивал центр масс, коэффициент трения и потенциальную энергию каждого хаотично наваленного листа ржавой стали. Мозг, годами тренировавшийся на постижении законов Вселенной, теперь был вынужден применять их к единственной задаче: как поднять этот ящик, чтобы не сорвать спину, как поставить его так, чтобы он не упал, и как сделать это с минимальной затратой калорий.

Внезапно, резкий крик чайки, пролетавшей над самым ухом, вырвал его из привычного ступора. Пронзительный, дикий звук на миг прорезал низкочастотный гул и… отбросил его на двадцать лет назад.

Отец смеется. Глубокий, грудной смех, который, кажется, рождается где-то в самом солнцем прогретом днище старой алюминиевой лодки. Соулу одиннадцать, его щеки обветрены, а руки пахнут чешуей и речной водой. Он только что вытащил своего первого леща, нелепого, с выпученными глазами и радужной чешуей.

– Молодец, сынок! – Отец хлопает его по спине, и от этого прикосновения мальчик расправляет плечи, чувствуя себя покорителем морей. – Смотри, какая красота. Совершенная система. Жабры, плавники… природа – гениальный инженер.

Солнце садится за тополями на берегу, окрашивая воду в розовый и золотой. В воздухе витает запах тины, костра и жареной рыбы. В эти моменты Соул счастлив абсолютно и полной, детской мерой. Он знает, что его отец – великий человек, который может объяснить, почему небо синее, а комары пищат, и который своими руками может починить любой механизм. Мир прост, понятен и прекрасен.

Соул моргнул, и видение рассеялось. Вместо запаха реки – едкий дух мазута и гниющих водорослей. Вместо теплой ладони отца на плече – холодная рукоятка стальной телеги. Лодка, смех, солнечный закат – все это было другим измерением. Другим Соулом.

Отца звали Том,он умер той же осенью. Резко, нелепо, от инсульта, пробившего его, сильного и здорового, как дуб, за несколько часов. Мир, который был таким прочным, дал трещину, а потом рухнул, как карточный домик. Ребекка, мать, поседела за неделю. А Соул… Соул понял, что никакие законы физики не могут объяснить, куда уходит любовь, и никакие формулы не вернут тепло той самой ладони на своем плече.

Его спасли тогда те самые походы на рыбалку. Не реальные, а воспоминания о них. Он выстроил в голове идеальную модель тех дней: каждое слово отца, каждый всплеск весел, каждую пойманную рыбу. Это был его личный, неприкосновенный запас прочности.

Но жизнь, как выяснилось, была многоходовой шахматной партией с невидимым и жестоким противником. Сначала умер отец. Потом, годы спустя, когда Соул уже поступил на физический факультет университета и с головой ушел в квантовую механику, пытаясь найти ответы на вопросы, которые задавал еще в той лодке, заболела мать. Рак. Диагноз прозвучал как приговор не ей одной, а всей их хрупкой вселенной, которую они с матерью выстроили после смерти отца.

Университет, лекции, многообещающая карьера ученого – все это стало вдруг нелепым, абстрактным, как детская игра в песочнице, пока в соседней комнате его мать, Ребекка, мучилась от приступов тошноты после химиотерапии. Деньги, которые он выигрывал стипендиями, таяли быстрее, чем утренний иней на траве. Лечение было дорогим. Очень.

И Соул принял свое самое рациональное и самое бесчеловечное решение. Он взял свой острый, отточенный на теоремах ум, свое молодое, сильное тело и понес их на рынок. Продал дорого. Не в смысле зарплаты – ее едва хватало. Он продал самого себя. Свой потенциал. Свое будущее.

«Сын-физик» превратился в «грузчика Соула». Логарифмическая линейка и конспекты по термодинамике сменились на рабочие перчатки и стальные крючья. Вместо диспутов о теории струн – молчаливое перетягивание тросов с такими же, как он, «живыми механизмами».

Свисток бригадира вернул его в настоящее. Пора. Очередное судно, очередная партия товара. Стальные контейнеры, похожие на гробы для великанов, ждали своих носильщиков.

Соул сгреб в охапку ящик с запчастями. Сотня килограммов. Зная физику, можно сделать так, чтобы большая часть веса легла на скелет, а не на мышцы. Он нашел точку опоры, мягко подал корпус вперед и пошел, мерно и тяжело, по шаткому трапу. Его спина была прямой, ноги, как пружины, гасили вибрацию. Он был воплощением эффективности. Идиотской, растраченной впустую эффективности.

Вечером, придя домой, он первым делом слышал тишину. Не ту, благословенную тишину библиотек или лабораторий, а густую, давящую тишину болезни. Пахло лекарствами и вареной куриной грудкой – единственным, что могла сейчас есть Ребекка.

Он заходил в ее комнату. Она спала, и в эти мгновения он позволял своей маске усталости рухнуть. Садился на стул возле кровати и смотрел на ее лицо, испещренное морщинами, которые проступили сквозь былую красоту, как трещины на высохшей земле. Он брал ее руку – легкую, почти невесомую, словно полую внутри. Эта рука когда-то гладила его по голове, когда он плакал из-за двойки по литературе. Теперь он был ее скалой.

– Держись, мама, – шептал он, стирая с ее лба капельки пота. – Я здесь.

Он вставал, варил себе макароны, съедал их, не чувствуя вкуса, и падал на кровать в своей комнате, где на полке, запыленные и забытые, стояли учебники Фейнмана и Ландау. Иногда, перед сном, он снова закрывал глаза и возвращался в ту лодку. К отцу. К солнцу. К запаху реки.

Это было его топливо. Единственное, что заставляло его снова вставать в пять утра, надевать пропитанные потом спецовку и идти в порт, навстречу гулу, который заглушал все остальные звуки его жизни, включая тихий, настойчивый голос разума, спрашивающий: «А что дальше?»