Читать книгу Имя ведьмы - - Страница 6

XXI век, лето 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Разговор с Маринкой и Серёгой в тот майский день стал переломным. Не сразу, но постепенно слова друзей проросли где-то глубоко внутри, заставляя Илью шаг за шагом возвращаться к жизни.

Первое, что он сделал, оказалось самым трудным: он перестал пить. Бутылки исчезли из квартиры, словно их никогда здесь и не было. Илья не говорил об этом ни с кем, не считал нужным объясняться. Он просто начал жить иначе.

К концу мая он нанял подрядчиков, чтобы привести в порядок разгромленную им квартиру. На время ремонта переехал в старую квартиру, где когда-то жил с Серёгой. Теперь друг почти всё время проводил у Маринки, и Илья оставался один в пустых комнатах, которые хранили отголоски прежней жизни, но не могли избавить его от ощущения, что Мила присутствует здесь в каждой вещи и каждом воспоминании.

Пока в квартире на Знаменке шёл ремонт, он попытался вернуться к преподаванию в университете. Но именно в это время началась сессия, и каждое утро превращалось в тяжёлое испытание. Он сидел за столом, перелистывал зачётки и слушал студентов, которые старательно перечисляли даты, события и эпохи. Но каждая историческая деталь больно задевала его, пробуждая воспоминания о Миле.

Одна девушка тихим, взволнованным голосом рассказывала об эпохе Ярослава Мудрого, и перед глазами Ильи вставал её образ: взгляд Милы, её долгий мучительный путь сквозь века. Парень, пытавшийся вспомнить причины Столетней войны, вдруг напомнил ему её мягкий голос, звучащий в пустом кафе, когда она рассказывала то, о чём не знали учебники.

Ему хотелось встать и уйти, бросить экзамен и этот нескончаемый поток историй, которые отзывались в нём эхом их короткой совместной жизни. Но вместо этого он лишь сильнее сжимал кулаки, заставляя себя сидеть и слушать.

Зачёты и экзамены он принимал почти машинально, ставил оценки, не вслушиваясь в ответы. Всё, чего он хотел: как можно скорее отпустить студентов и выйти из аудитории, чтобы больше не слышать этих голосов и не видеть их лиц. В каждом из них теперь невольно жила она.

В середине июня он не выдержал и попросил отпуск. Когда завкафедрой спросил причину, Илья неожиданно для самого себя сказал правду: о смерти близкого человека, о том, как ему трудно продолжать работать, словно ничего не произошло. Никто не стал задавать вопросов. Ему сразу подписали заявление, и он почувствовал, будто впервые за долгое время смог выдохнуть.

К концу июля ремонт закончился, и Илья вернулся в квартиру на Знаменке. Теперь официально, полноправно вступив в наследство, которое оставила ему Мила, он чувствовал себя окончательно потерянным. Глядя на документы и списки имущества, он изумлённо понимал, что даже не слышал половины названий городов, где она успела пожить. Каждое новое слово в списке отзывалось в нём беспомощностью и тоской. Он не знал, что делать с этим наследием.

Он начал постепенно наводить порядок в доме. Маринка приехала, забрала часть Милиных вещей из гардеробной. Остальную одежду он отдал на благотворительность. Всё ненужное и лишнее было выброшено без сожаления. Взамен разбитой мебели он купил новую – строгую, лаконичную, совсем не похожую на прежнюю. Стены, где раньше висели фотографии неизвестных людей, остались пустыми и холодными. Лишь в центре появилась одна большая фотография Милы: она смеётся, волосы развеваются на ветру. Вокруг неё он повесил несколько маленьких снимков, где её взгляд был задумчивым и спокойным.

Ночами Мила продолжала приходить к нему во сне. Сначала всё выглядело безобидно, как раньше: они гуляли по городу, сидели в кафе или просто разговаривали в гостиной. Но неизменно наступал момент, когда её глаза становились холодными и тяжёлыми. Она поворачивалась к нему и тихо спрашивала:

«Почему ты меня убил?»

Каждое такое пробуждение выбивало его из жизни на несколько дней. Маринка пыталась уговорить его сходить к психологу, но он каждый раз отказывался. Как можно было открыться врачу, если для этого пришлось бы рассказать правду? Убийство нельзя обсуждать даже за закрытой дверью кабинета, и Илья слишком ясно понимал, что доверие в таком случае означало бы саморазоблачение. Поэтому он молчал и оставался один на один со своей виной, которая с каждым днём только тяжелела.

Илья так и не смог переступить порог её мастерской. Иногда он стоял у двери и смотрел внутрь: на полки с её книгами, на аккуратно разложенные вещи, на рабочий стол, где всё оставалось так, как она трогала это в последний раз. В памяти всплывали сцены: как он поднимал её на руки и относил на диван, когда Марена отпустила её тело; как он заставал её здесь живой и упрямой, вечно копающейся в своих записях и бубнящей что-то под нос; как она, не замечая его, тянулась к высоким полкам, цепляясь за книги. Илья вдруг подумал: если бы не сделка, не боги, если бы не магия, она бы осталась рядом. Жила бы здесь, в этой комнате, так же, как раньше.

Он запер дверь на ключ и решил, что не откроет её. Пусть за ней хранится всё, что от неё осталось. Себе же он купил простой рабочий стол и поставил его в гостиной рядом с книжными шкафами. Он начал писать.

Сначала он не понимал, зачем. Просто садился и выписывал мысли, чтобы хоть немного освободить голову. Постепенно письма становились длиннее: он пытался уловить её образ, выплеснуть боль на бумагу. Это было и тяжело, и необходимо одновременно.

К концу августа он уже чётко осознавал, что ему необходимо двигаться дальше. Он не мог просто существовать – он должен был жить, даже если сейчас ему этого совсем не хотелось. Ради неё, ради того, что между ними было, он должен был продолжать, даже когда казалось, что сил на это не осталось.

Утром 20 августа Илья впервые за долгое время почувствовал растерянность. Он не знал, как прожить этот день – её день рождения – без неё. Ему казалось неправильным просто сделать вид, будто ничего не изменилось, или притвориться, что он справился со своей утратой. Он просидел в пустой, уже непривычно аккуратной гостиной весь день, глядя на большую фотографию Милы, висящую на стене, словно ожидая, что она заговорит с ним сама.

Ближе к вечеру, поддавшись какому-то внезапному порыву, он сел за ноутбук. Он хотел написать ей письмо, просто чтобы стало легче, чтобы выпустить эту боль наружу, хотя бы на секунду представить, что она прочтет эти слова. Пальцы сами коснулись клавиш, и слова появились неожиданно легко, словно были давно уже готовы и только ждали своего часа:

«С днём рождения, моя любимая. Мы не дожили всего три месяца до того, чтобы встретить твой новый личный год вместе. Всего три месяца – это ведь совсем немного, правда? Я так много хотел тебе сказать и так мало успел. Теперь вместо того, чтобы говорить с тобой, я говорю о тебе. И даже если однажды весь мир узнает твоё имя, никто не узнает тебя такой, какая ты была со мной. Ту, которая так отчаянно хотела покоя, а я так эгоистично хотел удержать тебя рядом. Теперь я сам стал твоим голосом, памятью и болью одновременно. Если не напишу всё это сейчас, ты навсегда останешься только в моей голове. А я не хочу прятать тебя от мира. Пусть он увидит тебя моими глазами, даже если от этого мне станет еще больнее».

Когда он закончил и перечитал написанное, глаза неожиданно защипало от слёз. Горячие капли упали на клавиатуру, и он поспешно вытер их ладонью, словно стыдясь своей слабости. Но слёзы продолжали течь, впервые за долгое время не принося облегчения, а только усиливая это жгучее чувство потери, которое с каждым новым словом становилось только острее.

С того дня он писал почти каждый вечер. Он писал о ней, стараясь удержать каждое воспоминание, каждую секунду, которую они провели вместе. Перед глазами снова вставала аудитория, где он впервые увидел её напротив себя и не смог отвести взгляд, словно уже тогда почувствовал: она изменит его жизнь навсегда.

Он возвращался к первому вечеру, когда понял, что влюбился: её тихий голос, её загадочные улыбки, её умение задавать вопросы, на которые он не находил ответа. Он вспоминал их прогулки по ночной Москве, как она внезапно останавливалась и поднимала голову к небу, будто искала там что-то давно потерянное. Тогда он ещё не догадывался, что из этих разрозненных сцен однажды сложится целая книга. Он просто писал, чтобы стало легче, чтобы боль отступила хоть ненадолго. Но каждое слово, каждое воспоминание возвращало её обратно – хотя бы на бумаге.

Писать стало для него одновременно и спасением, и проклятием. Он не мог остановиться: слова текли сами, и с каждым вечером он всё яснее понимал, что обязан рассказать эту историю. Не только ради себя, но и ради неё. Иначе она так и останется только в его памяти, и её образ постепенно растворится в тишине. А Мила заслуживала большего, чем исчезнуть незаметно.

Однажды вечером, перечитав написанное, он понял: это уже не письма. Это история. История о ней, о них двоих, о любви, которая стала самой настоящей частью его жизни и оборвалась так внезапно и безжалостно.

Он снова сел за стол, открыл ноутбук и, словно обращаясь прямо к ней, написал:

«Когда я встретил тебя, я не верил в судьбу и предназначение. Но всё изменилось в тот самый день, когда ты подняла на меня свои глаза и задала вопрос, на который я не знал ответа…»