Читать книгу Имя ведьмы - - Страница 9

XXI век, май 2021 года

Москва

На следующее утро Маринка пришла за ней, как и обещала. Она была собранной, в светлой футболке и с привычным пучком. В руках объемный пакет с одеждой. Она сразу прошла в спальню, поставила пакет на комод и только махнула рукой:

– Разбирай, там твоё.

Мила достала свёртки. На самом верху оказался её старый бежевый тренч, мягкий, с чуть потёртой подкладкой. Она провела ладонью по ткани и крепче сжала пальцами, словно проверяла, не мираж ли это. Было очевидно, что Маринка забрала его ещё до того, как Илья избавился от её вещей.

На кухне Илья протянул ей тёмное портмоне. Внутри лежали карты.

– Здесь всё, что было привязано к твоим счетам. Я ничего не трогал, кроме ремонта, – сказал он спокойно. – Пин-коды на бумажке. Если что, звоните.

Мила только кивнула.

Они ушли почти сразу.

Почти весь день Маринка таскала её по магазинам, от одной примерочной к другой. Сначала бельё, потом домашние вещи и обувь. Когда пакетов становилось слишком много, она звонила Серёге, и тот приезжал, чтобы отвезти покупки на Знаменку.

Мила всё время придиралась: то ткань слишком синтетическая, то швы грубые, то цвет резал глаз. Она крутила в руках каждую вещь, мяла, подносила к лицу, проверяла, как ложится свет.

– Ты не на ярмарке четырнадцатого века, – смеялась Маринка. – Сейчас все так носят.

– Пусть все носят, – отвечала Мила, качая головой. – Но не я.

Иногда Маринка не выдерживала и фотографировала её на телефон. Особенно, когда Мила неожиданно согласилась примерить джинсы. Та стояла перед зеркалом, нахмурив брови и аккуратно оттягивая ткань на коленях.

– Ну и? – спросила она сухо.

– Ну и отлично. Теперь ты похожа на человека, а не на музейный экспонат, – рассмеялась Маринка.

Мила закатила глаза, но джинсы всё-таки взяла.

Позже, когда они перешли к выбору белья и лёгкой одежды для дома, Мила задержалась с ночной сорочкой в руках. Тонкая ткань мягко стекала по пальцам, но она всё время тянула её выше, к груди, проверяя, насколько глубоким окажется вырез. Она посмотрела на себя в зеркало и прижала ладонь к ребру, где под тканью угадывался шрам.

Маринка заметила это и тихо спросила, уже без смеха:

– Это… от него?

Мила встретила её взгляд и едва заметно кивнула. Губы дрогнули, но слов не последовало.

Маринка шагнула ближе, поправила лямку сорочки на её плече и шепнула:

– Значит, будем брать ту, где не видно.

Мила снова посмотрела в зеркало. На неё смотрела женщина, в чьём взгляде было больше тяжести, чем раньше. Она выдохнула и наконец кивнула.

На обед они зашли в кафе, куда её потянула Маринка. За маленьким столиком у окна она рассказывала Миле про весенние коллекции, свадебные тенденции и новые бренды. Мила кивала и вскоре отодвинула тарелку. Ей уже было достаточно: ни платьев, ни разговоров, ни суеты она больше не хотела.

Когда они выходили из торгового центра, Маринка вдруг толкнула её в бок и кивнула на витрину книжного. Мила замерла.

За стеклом стояла полка с книгами. Десятки одинаковых обложек, одно и то же имя на каждой. Она подошла ближе, взяла одну и провела пальцами по обложке. Ощущение было странным, почти как прикосновение к чему-то, что не принадлежит настоящему.

Книгу она не стала листать. Просто взяла и направилась к кассе.

Дома в прихожей ее ждали пакеты. Много пакетов. И два чемодана. Она сразу поняла: Маринка решила совместить поход по магазинам с доставкой вещей из кладовки.

Она отнесла всё в гардеробную и оставила не разобранным. Открыла его половину шкафа. Там висели рубашки, свитера, костюмы. Всё было так же, как прежде. Мила облегченно выдохнула.

Она переоделась в новые пижамные штаны и простую хлопковую майку. На секунду задержалась у зеркала. Ничего не изменилось: те же темные глаза, длинные волосы, то же тело. Только один шрам в области солнечного сплетения теперь тянулся тонкой светлой линией от груди вниз. Тот самый, что остался после её смерти.

Какое-то время она разбирала вещи. Делала это не аккуратно, по-хозяйски: раскидывала по полу то, что нравилось, и отодвигала в сторону то, что уже не было её. В одном из чемоданов оказались её старые вещи. Рубашки, блузки, пара свитеров. Маринка сохранила многое, но только то, что точно подходило по размеру и настроению.

В какой-то момент Мила накинула поверх майки рубашку Ильи. Клетчатая, немного плотная, выстиранная до мягкости, она всё ещё хранила его запах.

Она устроилась на диване, закинула ноги на спинку, подложила под голову диванную подушку и раскрыла книгу. Читать было странно: каждое слово отзывалось в ней то тёплым воспоминанием, то острой болью. Она не представляла, насколько сильно он всё это запомнил. Иногда даже казалось, что если бы кто-то читал книгу вслух, он решил бы, что они были вместе годами, а не каких-то семь месяцев.

Он вернулся, когда она уже читала. Не сразу вошёл, задержался в прихожей. Она услышала, как сработал замок и как ключи легли в керамическую чашу у двери.

Он заметил её, когда зашёл в гостиную. Она лежала, вытянувшись, в его рубашке, с книгой в руках. Их взгляды встретились, и тишина между ними стала еще плотнее.

– Голодная? – спросил он. Просто, без интонаций.

– Нет, – она покачала головой. Потом всё же посмотрела на него. – Но я приготовила ужин. Он в духовке.

Он кивнул, перевел взгляд на обложку книги и молча прошёл мимо, скрывшись на кухне.

Мила снова опустила глаза на страницу. Читать стало труднее, буквы расплывались перед глазами, но она не отложила книгу.

Тишина между ними была почти осязаемой. В ней уже не было прежней отчужденности, но появилось что-то иное: недосказанные слова, осторожные взгляды и неуверенные шаги навстречу, от которых обоим становилось только тяжелее.

Следующие несколько дней прошли в тихой, почти домашней суете. Мила проводила много времени в своём кабинете: вытирала пыль, раскладывала книги по полкам, перебирала старые папки и заметки, выносила хлам, который зачем-то оставила ещё тогда, в прежней жизни. Вещи постепенно возвращались на свои места, словно вспоминали, где им быть.

Квартира тоже оттаивала, возвращаясь к той версии себя, что осталась в 2019 году. На кухне снова пахло не просто кофе, а каким-то привычным теплом. По утрам по коридору тянулся аромат её духов – свежий, с травяной горечью и лёгкой древесной ноткой. Гальбанум, самшит, мастиковое дерево, немного ладана, кедра, чуть жасмина – всё это смешивалось с запахом выпечки, чая и тушёных овощей, которые она готовила то ли по памяти, то ли по наитию. Воздух снова наполнялся уютом, таким, каким он был до её смерти.

Их общение тоже постепенно оживало. Просто разговоры. Иногда неловкие, иногда короткие, но настоящие. И всё же между словами оставалась лёгкая натянутость, будто невидимая преграда мешала приблизиться.

Илья поначалу почти не прикасался к ней. Если случайно задевал плечо или руку, замолкал на секунду, словно проверял, не исчезнет ли она от одного касания. Иногда вздрагивал, когда она оказывалась слишком близко. Он злился на себя за это, но ничего не мог поделать. Словно внутри него жила тревога, что она снова исчезнет, растворится, перестанет быть.

Он не говорил об этом вслух. Просто следил за ней взглядом. Слушал её голос, отмечал, как она перебирает специи, как смотрит в окно, как морщит нос, когда пробует недосоленный суп. Он словно учился её существованию заново. Самое трудное оказалось не принять чудо, а научиться жить дальше, когда оно уже произошло, а сердце всё ещё сомневается.

Длинные выходные позволили им притереться друг к другу. Они снова начали смотреть сериал, тот самый, который бросили ещё в марте девятнадцатого. Смеялись в одних местах, зевали в других. Она запоминала, на какой минуте он заснул. Он приносил ей бокал вина, и они болтали до поздней ночи о вещах, не связанных ни с прошлым, ни с магией, ни со смертью. Просто о жизни. Но всегда оставалась тонкая трещина, мешавшая шагнуть ближе.

Однажды вечером, когда сериал шёл фоном, а бокалы были наполовину пустыми, он вдруг неловко спросил, не глядя прямо:

– А ты… ну, вообще. Что дальше думаешь делать?

Вопрос повис в воздухе.

Она подняла на него глаза спокойно, будто знала, что рано или поздно это прозвучит.

– Умирать я точно больше не собираюсь, – сказала она.

Он ничего не ответил сразу. Просто смотрел на неё, ждал подтверждения. И, наверное, услышал именно то, что должен был услышать. Что-то в нём отпустило. Ещё один страх, ещё одна граница, ещё один рубеж, мешавший сделать шаг ближе.

Он всё чаще задерживал на ней взгляд. Уже не с тревогой, а с нежностью. Позволял себе не прятать чувства, не играть в спокойствие. Но всё равно оставалась тонкая грань, которую никто из них пока не решался переступить.

Мила тем временем пыталась решить вопрос со своим возвращением. Было бы проще, как всегда, начать всё сначала: новое имя, новые документы, новый адрес. Она делала это каждые десять–двадцать лет. Но сейчас не хотелось терять то, что стало своим: имя, биографию, место. Возможно, впервые за долгие века она хотела остаться той, кем была.

Пока она разговаривала по телефону с нужными людьми, уточняла детали, записывала имена, она часто проходила мимо Ильи. И почти всегда, по инерции, касалась его плеча. Легкое движение пальцами, иногда тыльной стороной ладони, между прочим. Он сначала вздрагивал, как от холода. Потом нет. Просто позволял себе поверить, что она рядом.

В один из вечеров, ближе к концу праздничных дней, Мила лежала на диване, свернувшись калачиком, и читала его книгу. Ноги босые, поджатые под себя, под спиной диванная подушка, а поверх тонкой майки всё та же клетчатая рубашка Ильи, уже ставшая чем-то вроде домашнего ритуала. Книга лежала на груди, чуть смещённая в сторону.

Илья мельком взглянул на неё из кухни. Он не мешал, но каждый раз, когда она бралась за его роман, внутри что-то сжималось. Не то чтобы он стеснялся, скорее, испытывал странное ощущение уязвимости. Это был поток. Его поток. Его попытка хоть как-то удержать её, переплавить в бумагу то, что нельзя было пережить словами. Он вообще не собирался издавать рукопись. Она почти год лежала в ящике, пока Маринка не украла флешку и не отнесла Наташке в редакцию. И вот – тираж, обложка, подписи, фанатки.

Мила хихикала, перелистывая страницы. Иногда замирала с закрытой книгой на животе, глаза прикрыты, губы чуть изогнуты в улыбке. Он знал это выражение. Она либо вспоминала, либо сравнивала с реальностью и, судя по её реакции, сравнение пока не раздражало.

– Что он сделал?.. – вдруг воскликнула она, резко садясь, не веря прочитанному.

Илья повернулся через арку, глядя на неё с кухни. Она сидела босая, в той же рубашке, волосы чуть растрёпаны, книга раскрыта на коленях. Он знал, на каком месте она. Страница восемьдесят девять. Там, где герой книги опускается ниже поцелуем, чем это было принято в её тогдашней реальности. В жизни она всегда останавливала его раньше, притягивала ближе, к себе, к глазам, к шее, никогда не давая уйти слишком далеко. А в книге… В книге он позволил себе больше. Это была его история. Его боль. Его фантазия.

Мила прищурилась, перевернулась на живот и уставилась на него с лукавой полуулыбкой:

– Не хорошо, Илья Андреевич. Не хорошо…

Он только рассмеялся, отложил ложку и прислонился к дверному косяку. Было странно легко, словно их снова отмотали назад, но только с другим знанием, с другим воздухом. Без той тягучей боли. С лёгкой неловкостью, но уже без отчуждения.

Так прошёл почти весь май, в полусонном, растянутом темпе. Он вернулся в университет. Скучал по кабинету, по распорядку, по усталости в голосах студентов перед экзаменами.

Коллеги замечали, что он изменился. Будто что-то внутри стало мягче, сгладилось. В нём снова появился тот, прежний Илья, с тихим голосом и чуть ленивыми интонациями, но уже без вечной тени под глазами.

Студентки всё ещё приносили книги на подпись. Делали это как будто невзначай: «Пожалуйста, распишитесь, у меня мама ваша фанатка», «Вы не представляете, как я плакала в конце», «Это же про вас, да?». Он подписывал машинально, не поднимая глаз. Иногда писал имя, иногда просто «удачи в сессии».

Однажды девушка с третьего курса, блондинка с ярким маникюром, сказала подруге вслух, думая, что он не услышит:

– Главное зажечь в нём искру. Остальное само пойдёт. Он же писатель. Красивый, молчаливый, немного страдающий. Надо просто нажать на нужное.

Он ничего не сказал, но усмехнулся про себя. Потому что его искра уже была дома. Та, что в его рубашке бродила по кухне, пыталась готовить ужин по сомнительному рецепту из интернета и вечно забывала, где стоят специи. Та, что оставляла в ванной волосы и шумно пела, думая, что он её не слышит. Та, что теперь бегала на пункты выдачи маркетплейсов с азартом, потому что он однажды сдуру показал ей, как они работают. Та, что по привычке проводила рукой по его плечу, проходя мимо.

Она входила в его жизнь заново, шаг за шагом. Не как буря, а как что-то естественное и привычное, что вернулось на своё место. И он не мешал. Только позволял этому происходить.

Через пару недель Миле удалось решить вопрос со своей «официальной смертью». Помог всё тот же следователь, который занимался делом два года назад. Всё оказалось на грани, почти абсурдным. Илья дал показания, что тело, найденное на Лосином острове, было опознано ошибочно. Психоэмоциональное состояние, стресс, внешнее сходство – он повторял это вслух, убеждая не только следователя, но и самого себя.

Мила придумала историю о путешествии по Европе, совпавшем с началом пандемии. Без связи, без документов, которые она якобы потеряла. Слишком надуманно, слишком вяло. Но это сработало. Это и еще одна спортивная сумка. Илья не одобрял методы Милы, но ничего не говорил. Главное, что она вернулась к нему.

История, конечно, попала в газеты. Несколько строчек в жёлтой колонке: «Женщина, признанная погибшей, вернулась домой спустя два года». Фамилия была другой, но журналисты быстро нашли нужные связи. Его книга взлетела ещё выше. Теперь фанаты с пеной у рта обсуждали, знал он или не знал, что она жива. В университете у него спрашивали, как так. Илья только пожимал плечами и говорил, что не может об этом говорить. И это было правдой.

Он прошёл с ней весь бюрократический ад. Очереди, справки, архивы, бесконечное восстановление записей. Иногда он смотрел, как она держит в руках новенький паспорт с прежним именем и фамилией, и не мог понять, что она при этом чувствует. Казалось, для неё это ничего не значило.

Иногда по вечерам, когда он устраивался на диване, она появлялась в коридоре – в пижаме, с полотенцем в руках, чуть усталая, но с ироничной улыбкой:

– Может, поменяемся? Я – на диван, ты – в спальню?

Он качал головой. Не резко, просто: нет.

Однажды она подошла ближе, чем обычно. Стояла босиком, в тонком шелковом халате и ночной рубашке, как ходила прежде по дому. Наклонилась и почти шёпотом сказала:

– Ты не обязан спать на диване.

Он поднял на неё взгляд, задержал его, будто проверяя, действительно ли она это произнесла. И так же тихо ответил:

– Я знаю.

А в следующий вечер, лёжа на диване, всё ещё в его рубашке, она перевернула последнюю страницу. Книга медленно опустилась ей на грудь. Она не плакала. Просто лежала, глядя в потолок, и в голове у неё звучали его слова – те, что он не говорил вслух.

«Она написала мне: живи. Живи за нас обоих. Но как я мог жить за нас обоих, если половина меня умерла в тот день, когда её не стало».

Мила поднялась, прошла через комнату, подошла к нему и обняла сзади, прижавшись лбом к его плечам. Он замер, но не отстранился.

Она ничего не сказала. И не нужно было. Всё, что важно, он уже написал. Всё, что было страшно, закончилось.