Читать книгу ЛЮБОВЬ И ВЕРА - - Страница 5

Ранний июньский вечер был тихий и теплый. Днем прошел быстрый и светлый грибной дождь, и сочная молодая зелень пышной липы за балконным окном сияла в лучах уставшего солнца особенно ярко. Иван Васильевич, несмотря на свои «под девяносто», крепкий, седовласый, все еще стройный и подтянутый ветеран, торопливо подошел к отрывному календарю, висевшему у окна, и оторвал тоненький светлый листок с крупными черными цифрами: 22 июня 2012 года. «Вот и прошел этот день, такой красивый, такой теплый, такой спокойный. И сколько же я буду еще тревожиться в этот день? – спросил он себя и тут же ответил: – Пока буду жив, так и буду помнить. Ведь сколько лет минуло, а память не отпускает, правду же говорят, что в сознании человека нет времени».

Иван Васильевич сел в кресло, закрыв глаза, вспоминал, вернее, увидел, как в фильме под названием «Жизнь», ярко и чисто тот самый страшный день, который одним махом черным воющим вихрем опрокинул то устоявшееся, привычное, надежное, родное и теплое, что составляло содержание нормальной человеческой жизни…

– Дед, ты спишь? – голос внука Алешки был веселым и сочным, как и он сам, – упитанным, всегда веселым, уверенным, сытым.

– Уже не сплю, а что ты хотел?

– Да я хотел телек включить, ты не против?

– Давай включай, да ты же вроде куда-то собирался?

– Ну, еще рано, я с тобой хочу посидеть, музычку послушать, да ты сегодня что-то не очень веселый. Ты в порядке? Опять, небось, сорок первый год вспомнил?

– Все нормально, Лешик. А день сегодня такой, что не забудешь, вспоминается многое такое…

– Да ладно, дед, все это так давно было, что пора забыть и расслабиться, как сейчас говорят.

– Нет, внук, не все можно и нужно забывать человеку, тем более вам.

– А нам-то зачем про ту войну помнить, ну победили и забыли…

– А вот затем, чтобы снова этот кошмар не повторился.

Алексей на секунду задумался и произнес почти шепотом:

– А знаешь, дед, как я иногда тебе завидую. Ты воевал, ты – настоящий мужик, хоть и старый, ну хотя и не очень старый, ты еще у нас ого-го. – Алексей выразительно поднял большой палец. – Вот ты сидишь и вспоминаешь, а я что буду вспоминать?

Иван Васильевич посерьезнел:

– А это уже от тебя самого зависит, что ты будешь вспоминать. Ты думаешь, что война – это нормально, что только там можно себя проявить? Нет, ты тут очень ошибаешься. Нет ничего в этом мире страшнее, отвратительнее и ужаснее, чем война. Ничего нет страшнее, – повторил Иван Васильевич. – Война – это страх, боль, кровь, голод, холод, ужас, постоянное ожидание смерти, ненависть. Да нет слов, чтобы выразить все то, что навязано врагами. – Иван Васильевич разволновался, впалые щеки покрылись румянцем, серые глаза отливали нездоровым блеском. Алексей уже и не рад был такому разговору и, чтобы отвлечь любимого деда, включил телевизор. И как на грех, на весь экран Денис Майданов, победно запрокинув лысую голову, горланил:

– Молодым умирать не страшно…

– Какая глупая песня. – Иван Васильевич с досады плюнул, махнул рукой и пошел в свою комнату.

«Ну что он знает? Что они, молодые, знают? Не страшно? Еще как страшно, особенно молодым. Но мы знали, что готовы умереть, знали, за что и почему. Но каждый надеялся, и надеялся до самого конца. Вот уж точно, что надежда умирает последней. И каждый надеялся, как в песне: «Если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой».

Защемило, заныло сердце, застучало в висках. Леша заглянул с виноватым видом:

– Ладно, дед, прости. Давай я тебе накапаю, а то ты совсем зарозовел. Давление подскочило?

– Спасибо, уже полегчало, а ты иди, иди по своим делам. Я в порядке, иди, только телевизор выключи.

Забота, участливость внука согревали. «Это все Алеся, – подумал Иван Васильевич. – Она всегда считала главным в воспитании детей и внуков сострадание, милосердие – основные нравственные качества. Вот что главное в человеке, остальное – приложится». Эх, Алеся, Алеся, ушла, оставила меня, но, спасибо тебе, добрых детей и внуков воспитала. Что мне сейчас еще нужно? Да ничего, кроме доброты и внимания».

Иван Васильевич прикрыл глаза, будто спать хотелось, но перед закрытыми глазами ветерана поплыли, как в замедленной съемке, кадры давно минувшего. Вот теплой весной, сразу после Пасхи, сыграли скромную свадьбу с Алесей. Жаркие ночи после тяжелой посевной. Успевали везде: и в поле, и в огороде. Иван Васильевич почему-то вспомнил ядреный хруст первых зеленцов-огурцов, их пьянящий аромат, ожидание бесконечной радости и счастья. И вдруг черный воющий вихрь войны безжалостно вырвал его из теплых ласковых рук Алеси, родного дома, родной земли и закружил, сводя с ума, по чужим дорогам, по которым шли и шли с кровавыми мозолями и волдырями. Страшно, жутко и непонятно. «Зачем? За что? Что мы кому сделали? Мы просто жили, трудились, любили, радовались жизни, не понимая тогда, какое же это счастье, оказывается, просто жить. И еще была ненависть, лютая ненависть к тем, кто все самое дорогое и простое сломал, уничтожил, вырвал из родного гнезда… Ненависть к фашистам была почти физической, хотелось душить их руками, давить сапогами, как ядовитых змей…

Особенно ярко Иван Васильевич помнил одну из последних атак, вернее, ночь перед атакой. Это было уже в сорок четвертом, когда все понимали: скоро конец этой чудовищной, бессмысленной, обреченной на поражение бойни. И тогда в измученных разлуками и ненавистью сердцах зарождалась теплая надежда выжить, вернуться, все вернуть: дом, очаг, детей, любовь, ведь были молодыми, закаленными, истосковавшимися по нормальной человеческой жизни. Очень хотелось жить!

Атака должна была начаться с рассветом. Стоял теплый благодатный июнь, и в эту короткую ночь никто не мог заснуть. Рядом была молодая березовая рощица. В густых ветвях деревьев надрывались беззаботные соловьи, перемигивались таинственные далекие звезды, и, если бы не эти влюбленные пташки, мир и тишина царили бы окрест. Но солдаты знали, какой недолгой будет эта тишина. Совсем скоро разорвет ее на куски грохот и вой, крики отчаявшихся людей, скрежет танковых гусениц, и ясное небо закроет плотная пелена черного дыма и огня и замолкнут несмышленыши-соловьи, которым никогда не понять этих странных людей…

Тут Иван Васильевич с удивлением вспомнил: «Да, действительно, страха не было. Но какая была надежда выжить! Ну не может быть, что меня скоро не будет… Такого никак не может быть. Это невозможно, – думал каждый». Потому что это было так противоестественно, так преступно. Молодые, крепкие, здоровые, так хотелось работать, любить, прижимать к сердцу детей, родных, строить, пахать землю… Тогда Иван Васильевич вспомнил и сердцем понял размышления Андрея Болконского, так живо описанного Львом Николаевичем Толстым. Как здорово он это описал, будто подслушал и наши мысли, и наши переживания…

Еще солнце не поднялось над горизонтом, как все завыло, загрохотало. Земля и небо смешались в грохочущем адском клубе.

Казалось невозможным выжить, выстоять в этом аду, а люди бежали навстречу друг другу в стремлении убить врага раньше, уничтожить. Иначе пропадешь сам. Молоденькие тоненькие санитарки непонятно какими силами вытаскивали тяжелых раненых мужиков. Да, действительно, страха не было, но никто не хотел умирать и мчался навстречу врагу или танку, хрипя самые крепкие ругательства и славянское «ура». И это тоже жизнь, потому что ты еще бежишь, стреляешь, швыряешь гранату под ненавистное грохочущее чудище с белыми крестами… Очнулся Иван Васильевич в медсанчасти. Над ним склонилась почти к самому лицу молоденькая санитарка:

– Ну вот, очнулся наконец, а то чуть не похоронили в братской могиле. Контузило тебя, братка, здорово, думали – убит, а тут тебя судорога скрутила, вот мы тебя заметили и подобрали. Ничего, отлежишься, еще и повоюешь…

Иван Васильевич хотел спросить санитарку, не белоруска ли она, но из стиснутого горла вырвался только тихий хрип.

– Ничего; ничего, – успокоила девушка, – все наладится, еще и петь будешь, и говорить…

Странно, сколько лет прошло, а Иван Васильевич помнит лицо девушки, будто видел ее вчера.

Алексей вернулся с «гулянки» необычайно рано: тревожило состояние деда. Тихонько подкравшись, приоткрыл двери спальни и шепотом спросил:

– Дед, ты как, живой?

– Да живой, живой, а как же! Мы, славяне, не сдаемся просто так. Крепче нас никого нет. А тебе, внучек, вот что скажу и всегда буду говорить: не допускайте больше никаких войн, поганое это дело, поганее ничего больше нет. Понял?

– Понял, дед, понял. Помнишь, есть песня такая: «Если бы парни всей земли…»

– Вот и молодец. Берегите жизнь. Спасибо, что проведал. Я не могу заснуть, пока ты домой не вернешься.

– Знаю, дед. Спасибо тебе! Спи спокойно. Я дома.