Читать книгу ЛЮБОВЬ И ВЕРА - - Страница 7

Скорее всего, ссора возникла из-за плохого настроения обоих. Так бывало и раньше: не то сказал, не так посмотрела. Но в это утро всё было злее и жёстче: взаимные упрёки, обидные слова. И, когда Аня расплакалась, Володя спокойно сказал:

– Ну, всё, хватит, не будем портить воскресенье, не то мы с тобой неизвестно до чего договоримся. Я иду на рыбалку, делай тут всё сама, как считаешь нужным.

Быстро собрав снасти в старенький рюкзак, Володя чмокнул жену в мокрую от слёз щеку и вышел. Аня облегчённо вздохнула: – Пусть порыбачит, а я займусь делами…

Два месяца назад Аня с Володей обменяли однокомнатную квартиру на уютную двухкомнатную в тихом зелёном районе. Квартира была далеко не новой, зато теперь у каждого по комнате, да ещё и кухня просторная. Предыдущие хозяева, симпатичные спокойные старики, легко согласились на все условия, быстро оформили бумаги и вскоре переехали. Косметический ремонт Аня с Володей сделали недели за две, затем перевезли мебель, расставили (не без споров), и теперь настало время окончательной «доводки», что приводило к мелочным распрям.

Аня стремилась всё разложить по своим местам, как она выражалась, «найти свой домик». Владимиру хотелось поскорее покончить с этим «разложением» и поскорее усесться за свой компьютер.

«Одна, как хорошо, – думала Аня. – Наконец-то я сделаю всё, как хочу, чтобы было красиво, уютно и удобно».

Переодевшись в старое трико, Аня вдохновенно взялась за работу. Лёгкая обида на мужа быстро улетучилась.

«Все-таки как хорошо время от времени побыть одной. Двери надёжно заперты, телефон, слава Богу, молчит. Ты одна во всём мире, ты наедине с собой. Какое счастье! Как легко и гибко движется тренированное тело, как неутомимы крепкие руки, сердце открыто доброте и любви. Вернётся Володька, а у меня такая красота! Какой ужин сотворю, и больше никогда, никогда не будем ссориться. Уж я постараюсь».

Карие глаза Ани сияли, её стройная фигурка носилась из комнаты в комнату, находя лучшее место каждой вещичке. Время от времени она останавливалась, критически оглядывая плоды своего труда, придирчиво оценивая работу, но придраться было не к чему. Всё на своем месте, всё вписывается в интерьер как нельзя лучше, создавая внутреннюю гармонию.

Несколько пустых красивых коробок Аня решила сохранить и пока поместить на антресолях. Подставив высокий табурет, она забралась повыше, чтобы вытереть пыль, и заметила в самом дальнем тёмном углу какой-то прямоугольный предмет. Изловчившись, с помощью швабры Аня подтащила загадочный объект. Это был старый школьный портфель. «Так, наверное, хозяева его забыли. Забыли или оставили? А если я подсмотрю, что в этом потрёпанном мастодонте?» – рассуждала Аня. Не без труда, повозившись, открыла заржавевший замочек и увидела старые, побуревшие от времени письма. Многие из них были сложены солдатским треугольником, некоторые написаны карандашом. «Что же делать с ними? – растревожилась Аня. – Надо позвонить».

Бывшая хозяйка, Елена Ивановна, не сразу поняла, что так взволновало Аню.

– Письма? Какие письма? Нет, мы ничего не забыли. Что было – всё забрали. А-а… – старые письма. Да зачем они нам? Нет, они нам не нужны. Нет, нет, детка, не надо сохранять, выбрось их в мусоропровод, что же с ними ещё-то делать? Спасибо, не беспокойся.

Аня совсем растерялась.

– Но как их можно выбросить: это же память ваша! Будете сидеть вечерами, перечитывать, вспоминать.

– Нет, – настаивала на своём Елена Ивановна, – нет времени этим заниматься. Пасха на носу, потом май, День Победы, а там и посевная на даче начнётся, так что нам не до писем.

Аня положила трубку, села на пол, открыла портфель и начала осторожно перебирать ветхие листы. И письма заговорили, закричали, да так, что сердце Ани учащённо забилось, увлажнились глаза.

«Привет с фронта. Милая, любимая Алеся! Вот уже третий месяц, как катимся и катимся назад. Трудно, очень трудно, всего не расскажешь. Как долго я не вижу тебя! Днём почти забываю. Ты уж не обижайся. Тут такое, что всё на свете забудешь. Ночью без тебя особенно плохо. Храню в нагрудном кармане засохший чабрец. Помнишь, ты любила его отваром мыть волосы? Дышу этим чабрецом – и будто ты рядом. И такие сны снятся…

Очень хочется обнять тебя, прижаться к тебе, недолюбленная моя. Эх, как рано оторвала нас друг от друга проклятая война. Зато я теперь знаю, что такое любить. Ты, наверное, тоже это поняла. Это – когда ты всегда, всегда со мной. Тебя нет только тогда, когда я хожу в атаку. Тогда вообще обо всём забываешь, но этого не опишешь. Прости, что так сбивчиво пишу. Так много хочется сказать, но не умею. Береги себя и жди, надейся на встречу. Жди, здоров, цел. Твой Павел».

Аня была потрясена. Боже мой, выбросить такие письма?! Это же стихи о любви, мужественные и искренние, так потрясающе от сердца написанные! И автор их – Павел Николаевич?

Аня вспомнила невысокого мужчину, с пышными волосами, изящного и подвижного, несмотря на свои «под восемьдесят».

Ещё при первой встрече Аня обратила внимание на его глаза, так сочетающиеся с его роскошной сединой. Большие, сероголубые, спокойные и невероятно доброжелательные, они излучали понимание, соучастие, затаённую грусть, и эти глаза притягивали, волновали и в то же время успокаивали. «Совершенно необычные глаза, – подумала Аня. – Да, такие письма мог написать Павел Николаевич».

«Привет с фронта. У нас всё нормально. Стали наступать. Научились убивать. Страшно и противно. Будто это не я. Понимаю, главное – не озвереть. Больше всего боюсь этого, но иначе – не выжить и вас не спасти. Тебе тоже нелегко. Может быть, вам ещё хуже. Не озлобляйся, давай сохраним наши души, давай всё это перенесём. Мы же сильные с тобой. Всё проходит. Верю, что кончится скоро этот кошмар. Как ни черна и страшна ночь, всё равно придёт рассвет. Я всегда с тобой, а ты – со мной.

Помню всю, всю тебя, твои волосы, твой голос, интонации. Если бы ты только слышала, чего я тебе тут понарассказывал. Когда вернусь, как я буду тебе служить, какие у нас будут детки. Целую тебя. Больше всего на свете я хочу целовать твои глаза – не знаю почему. Жди, родная моя, верь и жди. Твой Павел».

«Милая моя, давай надеяться только на хорошее. Оно и придёт, обязательно придёт. Вчера я только один раз поговорил с другом о тебе. Он мне сказал: «Тут такое творится, а ты – про любовь. Нам надо только ненавидеть и ненавидеть. Вот отвоюемся, тогда и будем говорить про любовь». Я не согласен. Он не прав. Если я забуду хоть на час тебя, нашу любовь – я предам и тебя, и себя, стану другим, чужим для тебя, а я хочу вернуться тем Пашкой, которого ты любила и знала. Ненависть убивает душу. Конечно, я ненавижу фашистов. Так должно быть, и так оно и есть. Но и любовь мне помогает, да так, что этого не опишешь. Я постоянно вижу твои глаза, улыбку, считаю дни без тебя. Сегодня – двухсотый. А еще я знаю: чем больше этих разлучных дней, тем ближе встреча. Ты охраняешь меня. Береги себя и жди. Целую, обнимаю крепко, твой Павел».

«…Как я устал без тебя. Опять май, какая красота вокруг. Сегодня утром выдалось время, и я перечитал опять все твои письма. Спасибо, родная. Время без тебя превратилось в один большой и жуткий день. Живу только надеждой. Береги себя. Жди, до скорой встречи. Обнимаю крепко. Твой Павел».

Аня так разволновалась, будто прикоснулась к чему-то запретному и прекрасному. Боже мой, какие люди, какие чувства! Аня смахивала слёзы и снова и снова разворачивала эти хрупкие свидетельства прошлого. И вдруг, как острая боль, такое отчаянное, такое пронзительное.

«Леночка, сестричка моя! Пишу и обливаюсь слезами от страшного и непоправимого. Убили моего Сашечку фашисты проклятые. Как я теперь жить буду? Не хочу жить, не смогу жить без него. Стало так пусто, будто сердце вынули. Холодно, пусто. Лучше бы он меня бросил, ушёл к другой – было бы легче. Горько было бы, но легче, намного легче, ведь он был бы живой. Пусть не со мной, но живой. Ничего нет страшнее смерти – это как чёрная пропасть. Никогда, никогда не увижу его, не услышу его голоса, ничего он не скажет, не улыбнётся. Никогда. Как это страшно. Леночка, я так желаю тебе дождаться Павла, чтобы он вернулся, ведь он так тебя любит. Будьте хоть вы счастливы. Цените друг друга. Пока мы живы, многого не понимаем, не ценим, разбрасываемся по пустякам. Ах, если бы можно было вернуть моего Сашечку, если бы вернуть всё назад… Прости меня за такое горькое письмо, пойми мою боль и ужас – в письме этого не выразишь. Прощай. Берегите и цените друг друга. Обнимаю тебя. Твоя Нина».

Слёзы уже лились по Аниному лицу. Дрожащими руками она собрала все письма, засунула их в портфель, быстро переоделась и, схватив драгоценную находку, помчалась из квартиры.

Аня звонила так отчаянно, что оба старика вместе открыли дверь. Они так были поражены её взволнованным видом, что не решались заговорить.

– Вот, – запыхавшись, взволнованно почти кричала Аня, – я принесла все, что были. Как же можно их выбрасывать? Они же живые, они – говорят, они кричат!

– Какие письма? Кто кричит? – удивился Павел Николаевич.

– Не волнуйся, Паша, – смущённо проговорила Елена Ивановна, переводя просительный взгляд с Ани на мужа. – Это старые фронтовые письма, которые ты с войны присылал, помнишь? Это ж так давно было, сколько воды утекло… Сколько лет…

– Ну и что, что много времени прошло, ведь этого нельзя забыть, – запальчиво возразила Аня. – Вы уж меня извините, я некоторые прочитала, они меня просто потрясли. Пусть их все читают, пусть учатся люди, как любить, как ждать…

Павел Николаевич укоризненно посмотрел на жену и мягко сказал:

– Это я виноват, я их в спешке забыл, я их тихонько перечитывал, особенно когда мы с тобой, Алесечка, ссорились. Достану их тихонько, сяду, бывало, в своём кресле и успокоюсь. А потом суета, текучка, всё реже их читал, а теперь, оказывается, и предал их.

Павел Николаевич бережно принял портфель из рук Ани, раскрыл его, стал перебирать письма. Глаза его затуманились, худые щёки слегка порозовели. Он опустился на стул, стал почему-то осматривать письма с обеих сторон, распрямлял каждое и всё приговаривал:

– Сколько годов прошло, целая жизнь, а вы всё помните. Спасибо тебе, дочка. Ты нам молодость вернула. Сядем мы с Алесей рядом да и будем читать друг другу свои письма. И снова вернётся к нам наша любовь, и мы помолодеем.

Он обнял за плечи Елену Ивановну. Та, виновато посмотрев на мужа, потом на Аню, торопливо заговорила:

– И правда, дочка, большую радость ты нам принесла. Я не думала, когда просила выбросить их. Я просто забыла о них. Всё суета наша, всё забота о хлебе насущном, чтобы как-то прокормиться. Сама знаешь, какие пенсии у нас. Но всё равно я виновата. Спасибо, дочка, спасибо, милая. А сейчас вот что, – решительно добавила она, – пойдём чай пить.

Аня торопливо ответила:

– Как-нибудь в другой раз. Я ещё не всё в квартире доделала. Хочу к приходу мужа порядок навести, да и ужин приготовить надо. Скоро вернётся, а у меня что творится – не представляете. Не обижайтесь, я обязательно к вам приду на чай. А можно с Володей? Мы должны поучиться у вас многому.

Павел Николаевич понимающе кивнул и мягко сказал:

– Берегите друг друга и любовь вашу тоже. Я заметил: любите вы друг друга по-настоящему. Сохраните это всё. Помнишь: «Любовная лодка разбилась о быт»?

– Да, да, помню, – рассмеялась Аня. – Я это уже чувствую: иногда такие рифы по курсу, только держись!

– Вот-вот, – впервые рассмеялся Павел Николаевич. – Ну, привет мужу, и будьте счастливы в новой квартире.

Домой Аня неслась как на коньках. Она рьяно взялась за уборку, ужин. В руках всё кипело. «Какое счастье, какое счастье», – напевала она.

Владимир открыл дверь своим ключом и остановился в изумлении. Из кухни веяло ароматом, квартира сияла чистотой и уютом, а лицо жены – радостью и счастьем. Аня подбежала к нему крепко обняла, поцеловала, прошептала на ухо: «Я такая счастливая!»

Владимир подозрительно спросил:

– Ты что, в лотерею миллион выиграла? Я тоже счастлив.

– Ничего я не выиграла. Я просто люблю тебя и так рада, что ты вернулся, что ты рядом, что ты со мной, и хочу, чтобы так было всегда.