Читать книгу Демон сновидений - - Страница 7

Обратная дорога прошла в гнетущем молчании, под монотонный скрип дворников, вычерчивающих дуги на стекле, залепленном снегом. Рейн чувствовала каждый мускул в своем теле и украдкой наблюдала за Элейном. Он смотрел в окно, его лицо было спокойным, если бы не едва заметная судорога в уголке глаза. Он не был расслаблен. Он был хищником, пытающимся выглядеть ручным.

Он солгал ей. Нет, он не сказал ни слова неправды, но он утаил правду, и это было хуже. «Я просто поговорил с ними». Разве так говорят? Разве одним тоном можно сломать волю охотников и заставить их бежать? Она вспомнила его голос. Тот низкий, вибрационный рык, в котором не осталось ничего человеческого.

Элейн повернул голову и поймал ее взгляд. Тень улыбки тронула его губы.

– Вы все еще здесь? А я думал, вы решили сойти на первом же повороте.

– Я думала, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Охотники. Ты попал в их капкан, ты крупная добыча?

Он не моргнул и глазом.

– Добыча – это роль, не выбранная, а навязанная. А капкан… – он усмехнулся, – …капкан – это то, во что ты веришь настолько сильно, что позволяешь ему себя удерживать. Я, как видишь, не большой поклонник чужих сценариев.

Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, но для Рейн он только начался. Каждый его уклончивый ответ был еще одним кирпичиком в стене подозрений.

Вместо того чтобы вести её обратно к особняку, Элейн показал дорогу к своему городскому пентхаусу.

– Остановись здесь, – сказал он, когда они поравнялись с одним из стеклянных небоскребов в самом сердце города, чей холодный блеск казался насмешкой над унылыми окраинами. Здание было воплощением современного богатства: идеально ровные линии, зеркальные фасады, отражавшие хмурое небо, и массивные бронзовые врата, охраняемые невозмутимым швейцаром в ливрее.

Рейн замерла у машины, её пальцы сжали ремень сумки так, что побелели костяшки. Каждый инстинкт кричал «беги», а логика выстраивала в голове длинную цепь подозрений, звенья которой складывались в одно слово – демон, но прямо над этим словом, ярким и нерушимым, висела картина: лицо Финна, застывшее во льду вечного сна.

«Если он демон, то он единственный, кто знает, что случилось с Финном, – подумала она, делая шаг к бронзовым дверям. – А если он колдун или ещё что-то… то он единственный, у кого хватит силы его спасти». Это была сделка с самой собой. Она разрешила себе этот риск, эту игру с огнём, потому что за спиной у неё оставался только ледяной труп её старой жизни, а впереди – единственный призрак надежды.

Внутри подъезда их встретила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом циркулирующего воздуха. Светлые мраморные полы ослепляли своей чистотой, а в глубине вестибюля мерцала стальная дверь лифта. Элейн провел ее через холл, и они вошли в кабину, отделанную полированным деревом. Лифт бесшумно рванул вверх, закладывая уши.

Когда двери раздвинулись, открыв прямой выход в гостиную, он пропустил её вперёд и, переступая порог, произнёс всего одно слово, которое повисло в стерильном воздухе:

– Укрытие.

Демон, войдя внутрь, обошел всю территорию, обнюхал каждый угол, заглянул за каждый минималистичный диван, словно проверяя периметр на следование заявленному статусу. Убедившись, он со вздохом улегся на паркет у входной двери, положив голову на лапы и приняв классическую позу стража – его умные глаза были прикованы к лифту.

Пентхаус оказался именно таким, каким она его и представляла, стоило ему назвать слово «укрытие» – безупречно бездушным логовом с панорамными окнами, за которыми лежал весь город, как покоренная территория.

– Мне нужно кое-что сделать, – сказал Элейн, снимая пальто. – Устраивайтесь поудобнее.

Он указал ей на диван и скрылся в кабинете. Рейн осталась одна в гостиной, и лишь теперь до нее дошла вся призрачная странность этого места.

Комната дышала ледяным совершенством. Гладкие поверхности полированного бетона и черного металла, точечные светильники, выхватывавшие из полумрака абстрактные картины в тонких рамах. Ни пылинки, ни случайно брошенной вещи. Воздух был неподвижным, словно в музее или операционной. Даже огромные панорамные окна, за которыми лежал заснеженный ночной город, казались не живой связью с миром, а гигантскими высокотехнологичными экранами.

Ничто здесь не говорило о человеке, который мог бы устать, захотеть чаю или разбрасывать носки. Это была не квартира, а идеальная декорация, тщательно поддерживаемая маской.

Она сбросила свое тесное зимнее пальто на спинку кресла, оставшись в простом сером свитере и поношенных джинсах. На фоне холодного великолепия пентхауса ее обычная одежда казалась инородным телом, пятном живой, неидеальной реальности.

Не в силах усидеть на месте, она подошла к панорамному окну. Внизу, под ногами, безмолвно лежал ночной город. Огни его улиц и окон выстраивались в причудливые схемы, словно гигантская нейронная сеть, застывшая во сне. С этой высоты все казалось нереальным, игрушечным и безразличным. Ее собственное отражение слабо проступало в стекле, накладываясь на эту картину, – одинокая фигура в пустыне холодного света.

В этой давящей, безупречной тишине ее пальцы сами потянулись к старой, истрепанной тетради в черной обложке – дневнику Финна. Ей нужно было прикоснуться к чему-то настоящему, человеческому, пусть даже к этой боли и безумию. Это была ее последняя нить к брату, якорь в этом неестественном, холодном море лжи.

Вернувшись на диван, Рейн снова стала листать страницы, расшифровывая знакомые шифры. Её взгляд упал на размашистый, торопливый заголовок, под которым теснились выписки из древних фолиантов, обрывки писем и собственные пометки Финна.

«Слеза Морфея. Артефакт, по легенде, рожденный из души самого Демона Сновидений. Не кристалл, не камень – сгусток чистой силы, застывшее желание. Тот, в чьих руках он окажется, сможет переписать реальность по своей воле. Вернуть утраченное. Исправить любую ошибку. Даже смерть отступает перед его силой.

Способ активации неизвестен. В одних текстах говорится о «жертве во имя желания», в других – о «чистоте помыслов того, кто ищет». Но все источники сходятся в одном: артефакт хранится Онейром, и он яростно защищает его, ибо тот, кто объединит Слезу с ее творцом, станет новым богом этого мира.

Есть упоминания о «Цене Слезы». Возможно, это метафора. Или предупреждение. Но игра стоит свеч. Для мамы и папы никакая цена не будет слишком высокой. Я верну их! Я пойду до конца!»

Сердце Рейн сжалось от горькой жалости. «Вернуть утраченное…» Вся эта комната, вся эта безупречная роскошь вдруг показались ей хрупким карточным домиком, построенным на костях чужих заблуждений. Она перевернула страницу, и её взгляд упал на строки, написанные у нижнего края листа мелким, нервным почерком, которые она раньше упустила из виду:

«…по всем источникам, Онейр и Элейн – братья. Страж и Хранитель».

Рейн замерла, перечитывая строки снова и снова. Братья.

«Он не просто знал Онейра… Он его брат. Его кровь и плоть».

Слово отозвалось в ней глухим эхом, и в следующее мгновение мир перевернулся. Не с грохотом, а с леденящим душу щелчком, после которого все пазлы сложились в единственно возможную, чудовищную картину. Она заключила сделку с тем, чья кровная связь с демоном была крепче, чем любая дружба или вражда. Она делилась с ним планами по поимке его собственного брата.

Чистый, неразбавленный ужас сковал ее. Это был не страх перед силой, а страх перед глубиной собственного провала. Что, если его «помощь» лишь изощренная насмешка? Что, если он ведет ее в самое сердце ловушки, притворяясь проводником?

Теперь ей предстояло решить: продолжать эту опасную игру, сделав вид, что ничего не произошло, или попытаться вывести его на чистую воду и, возможно, потерять единственную связь с миром магии?

Элейн вышел из кабинета с двумя фарфоровыми чашками в руках. На нем была все та же темная рубашка, только верхняя пуговица была расстегнута, а галстук ослаблен так, что казался не формальным аксессуаром, а частью вечернего ритуала. Пар мягко клубился над темной жидкостью, наполняя воздух горьковатым, древесным ароматом настоящего, дорогого кофе – простым и таким человеческим жестом.

– Вы выглядите измотанной, – его голос снова обрел ту бархатную, заботливую тональность, что была у него при первой встрече. Он поставил чашку перед ней на низкий стол из черного дерева. – Это поможет взбодриться. И… прошу прощения за мою резкость.

– Ты врал мне, – выдохнула она, и в ее голосе звучала горечь прозрения. – Ты не его друг. Ты его брат.

Воздух в комнате застыл. Легкая улыбка сошла с его лица, но он не отрицал. Он просто смотрел на нее – спокойный, неотразимо опасный, и в этой тишине она вдруг с болезненной ясностью осознала всю глубину западни, в которую угодила по собственной воле. Она сидела в его доме, пила его кофе, а ее единственный козырь – разоблачение – оказался пустым звуком, не давшим ей ни капли власти.

– И что это меняет, Рейн? – тихо спросил он. – Ты все еще нуждаешься во мне. А я… я все еще твой единственный шанс спасти брата.

Он был прав, и от этого предательство жгло еще сильнее. Она сжала дневник так, что корешок затрещал. Вся ее правота, вся ярость разбивались о простой и беспощадный факт: он держал в руках жизнь Финна, а она – лишь жалкие клочки бумаги с правдой, которая ничего не стоила.

– Тебе не за что меня благодарить, – добавил он, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и усталое. – Но твой гнев ничего не изменит. Реальность останется прежней: мы нужны друг другу. Хочешь ты того или нет… Охотники… они всегда выводили меня из себя. – Он отхлебнул из своей чашки, и его плечи слегка опустились, будто под тяжестью воспоминаний. – Брат всегда говорил, что моя вспыльчивость до добра не доведет. Видимо, он был прав даже в этом.

Рейн медленно взяла чашку, чувствуя тепло через тонкий фарфор. Его слова висели в воздухе, тщательно выверенные, но они не могли заглушить грохот обрушившейся стены между ними.

– Кто ты на самом деле? – ее голос прозвучал ровно, отчеканивая каждый слог. – Не как тебя зовут. А что ты? Ты не человек. Люди не умеют так… давить. Что ты такое, что на тебя охотятся с арбалетами и рунами? И самое главное… – она отставила чашку, так и не притронувшись к кофе, – …зачем тебе, такому, помощь простой человеческой девушки?

Он не ответил сразу. Его пальцы медленно обвели край чашки, и на мгновение ему показалось, что он ощущает тепло, но его на самом деле не было.

– Прямые вопросы, – на губах Элейна дрогнула тень улыбки, в которой было больше усталости, чем насмешки. – Что я такое… Спросите об этом у своих древних мифов. У кошмаров, что приходят перед рассветом. У дрожи на поверхности воды, в которой тонет луна. У меня же нет для вас простого ответа.

Он отпил глоток кофе, и его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел куда-то сквозь стены.

– Я не знаю, в курсе ли ты, – его голос прозвучал приглушенно, – но ты – следопыт. Настоящий. Это не просто обострённое чутьё на магию. Ты можешь находить то, что скрыто не заклинаниями, а самой тканью этого мира. Людей, места… артефакты.

Рейн замерла. Слово «следопыт» повисло в воздухе, тяжёлое и незнакомое, будто ключ к замку, который она всю жизнь старалась не замечать.

– Нет, – её голос прозвучал резко, почти грубо. – Я не следопыт. Я не хочу им быть.

Всё её существо восстало против этого ярлыка, этой судьбы, навязанной против её воли.

– Всю жизнь я чувствовала это… этот шум под кожей, – она сжала кулаки, глядя куда-то мимо него, в своё прошлое. – Как навязчивый гул проводов, который никто, кроме тебя, не слышит. Я видела тени на стенах, которых не было. Слышала шёпот в ветре. И я делала всё, чтобы это заглушить. Не развивала, не изучала. Я хотела быть нормальной. Ходить на учебу, заботиться о Финне… быть обычной.

Она посмотрела на него прямо, и в её глазах горел вызов.

– Этот «дар» – аномалия. Сбой. И я не собиралась его использовать. Никогда.

Элейн держал её взгляд, не отводя своих тёмных, знающих глаз.

– Но ты используешь его сейчас, – тихо заметил он. – Ты нашла меня. Ты подавляешь в себе компас, Рейн, но стрелка всё равно указывает на север. Ты хочешь знать, почему я ищу своего брата? – его голос был тихим и надтреснутым. – Потому что это мой долг. И мое проклятие.

Глубина его взгляда стала невыносимой, и в этих карих глазах плескалась неподдельная боль.

– Мы были стражами. Две стороны одного целого. Я – свет, щит, он – тень, меч. Но равновесие нарушилось. – Он замолчал, подбирая слова. – Онейр… всегда тяготел к темным чарам. – Элейн сжал кулаки, и по его лицу пробежала судорога. – Он не просто сошел с ума. Он стал одержим тенью, и теперь эта тень пожирает его изнутри, а через него – и весь наш мир.

Он смотрел на Рейн с такой искренней мукой, что усомниться в его словах было почти кощунством.

– Я ищу его не для мести. Я ищу его, чтобы остановить. Чтобы попытаться достучаться до того, кто остался от моего брата, и заставить его помочь мне запереть эту тень обратно. Если я не успею… он станет тем сосудом, через который вечная зима поглотит все, что ты знаешь. Твой брат… он был первой ласточкой. Предвестником бури.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Рейн смотрела на него, и последние осколки сомнений растаяли в ее глазах, вытесненные холодной решимостью. Он был не обманщиком. Он был таким же заложником, как и она. Солдатом на поле битвы, которую никто, кроме них, не видел.

Рейн медленно выпрямила спину. Глаза её были ясными, но в глубине читалась упрямая борьба.

– Я понимаю, – сказала она, и её голос был твёрдым.

Внутри что-то щёлкнуло – смутное, настойчивое ощущение, тянущее её в определённом направлении, будто внутренний компас, стрелка которого качнулась и замерла. Это был тот самый инстинкт, противный и нежеланный, который она годами подавляла, но теперь, с ясной целью – спасти Финна, а затем помочь Онейру, – он пробудился с новой силой. Она не принимала его. Не признавала себя «следопытом». Она просто позволила этому навязчивому шуму в крови вести себя, как слепой позволяет трости выстукивать дорогу в темноте.

– Что мы должны делать дальше? – спросила она, отсекая все лишние мысли. Её вопрос был уже не о её природе, а о плане дальнейших действий.

Элейн не ответил сразу. Он подошел к окну, к безразличным огням спящего города, и его силуэт казался одиноким и невероятно усталым.

– Я вел нас все это время, – тихо произнес он, оборачиваясь к ней. В его глазах горела странная смесь смирения и фатализма. – Я вел тебя по его старому следу, к месту его былой силы, но это игра в догонялки с призраком. Он всегда на шаг впереди.

Он сделал паузу, и в наступившей тишине его последняя фраза прозвучала как приговор.

– Теперь все иначе. Теперь… пойдем туда, куда поведешь ты.

Его взгляд был прикован к ней, изучающий, полный безжалостного ожидания. Он не просто передавал ей карту. Он заявлял, что отныне ее чутье – единственный маяк в кромешной тьме.

– Я не знаю, где нам искать его, – призналась Рейн, чувствуя, как её решимость сталкивается с полным отсутствием ориентиров.

– Я могу помочь тебе, – его голос прозвучал тихо и доверительно. Он встал перед ней. – Закрой глаза.

Она послушалась, погрузившись в темноту под своими веками. Мир сузился до звуков их дыхания.

– Сконцентрируйся на цели. На нём, – мягко направлял Элейн.

Его пальцы коснулись её висков. Прикосновение было на удивление нежным, прохладным, как шёлк ночного ветра, но в ту же секунду сквозь эту прохладу хлынул ледяной поток. Внутри её сознания что-то дрогнуло и резко натянулось, как струна, и её внутренний компас бешено закружился, прежде чем стрелка с неумолимой точностью замерла, указывая направление в самой дальней стене. Это было мучительно ясно, будто кто-то прочертил в её голове огненную линию.

В то же мгновение где-то на краю этого нового, обретённого чувства, она смутно ощутила ответный толчок – давящее, безразличное внимание, скользнувшее по её душе, будто взгляд сквозь мутное стекло. Оно было мгновенным и тут же исчезло, но его морозный след заставил её вздрогнуть.

Она открыла глаза, всё ещё чувствуя эхо пальцев Элейна на коже и тот ледяной шрам на своём восприятии.

– Я вижу путь, – выдохнула она, и в её голосе была не только уверенность, но и зарождающаяся благодарность. Он помог ей, поделился своей силой, дал опору, и в этот момент она почувствовала, что может доверять Элейну – своему проводнику, своему спасителю, не подозревая, что он только что использовал её как живую приманку, чтобы выследить самого опасного зверя.

Теперь он шёл не впереди, а позади. Из поводыря он стал тенью, следующей за своим живым фонарем в глубинах, не ведающих света.