Читать книгу Три кашалота. Покушение на лярву. Детектив-фэнтези. Книга 18 - - Страница 4

IV

Начальник отдела «Овидий», двадцатипятилетний аналитик капитан Андрей Давыдович Упряльцев, неброской наружности и неброского роста, но активный, импульсивный, с хваткой кота, знающего свой ареал обитания и чутко улавливающего в нем малейший шорох, занял место за своим столом и придвинул к себе клавиатуру. На экране возникла толстая старинная книга, написанная на пергаменте, с серебряными украшениями жуковиц на обтянутом бычьей кожей переплете, на котором золотыми буквами было выведено: «Труд для Упряльцева: от корки до корки!»

– Спасибо, Леонид Харламович, поддержал! – тихо произнес Упряльцев, открыл книгу, увидел уже переведенный текст на обычном формате «А4», на прекрасной белой бумаге, с удобной гарнитурой и кеглем, увидел, как улетел в виртуальное пространство тяжелый кожаный переплет со всем, чего в нем было скрыто, и приступил к работе. Это была часть жизнеописания сподвижника Петра I Ивана Протасова, первооткрывателя богатейших золотых копей. Автор данной летописи подробно рассказывал о нем с поры приезда его в Санкт-Петербург и начала деятельности в царских литейных лабораториях под началом графа Иннокентия Гавриловича Томова.

«…Спустя недели, а может, месяцы, кто знает, и в какой именно, доподлинно также неведомо, но подал помощник протоинквизитора Санкт-Петербурга Василь Павлович Широков императору письменный доклад, что, дескать, «…многие опасные раскольники бегут и селятся в заяицких и сибирских городах. И ежели этим каторжным раскольникам позволено будет быть в тех городах и будет им воля, то они, собравшись с беглыми, могут произвести немалые смуты к возмущению других местных народов. В пересылочной Сибирской крепости уже началось братание…»

Петр, не приняв самого Широкова, а приняв от него только доклад, положенный на стол, был занят с графом Томовым, слушая его отчет о производстве новой стали для корабельных пушек. Иннокентий Гаврилович, читая свою бумагу, ожидал минуты, чтобы передать императору письмо от лучшего свидетеля той обстановки, которая сложилась за Яиком…

«(Это в Зауралье!)» – пометил в скобках переводчик текста «Кит-Акробат» для чтеца, и Упряльцев, не оценив шутку пытавшегося представить его невеждой, криво усмехнулся. Цифровой мозг все более укреплял свой искусственный разум, но его попытки влиять на настроение операторов нравились не всем.

…Автор письма для императора был барон Гаврила Михайлович Осетров, – продолжил чтение Упряльцев. – Он побывал в Сибирской крепости, выехал из нее в башкирские земли и оттуда отправился в Астрахань. Куда вели новые пути посланника, было неведомо. Император не спешил отзывать его обратно, содержа подальше от столицы, как в ссылке. На Осетрова доносили, как нарушителя строгих инструкций, злоупотребляющего служебной миссией в корыстных целях, чему государь не особо верил. Барон Осетров был из близких друзей молодого царя, поверенным в его амурных связях. А теперь обвинялся в распространении преступных слухов, и теми же анонимщиками были приведены факты, которые никто иной, кроме императора, барона Осетрова и графа Томова не мог знать. Как поступить с Осетровым, Петр раздумывал и домой возвращать не спешил. Он готовился к коронации своей супруги Екатерины и никакой огласки, связанной со знанием этой тайны и с именем Осетрова, не желал. Кто-то своими донесениями, возможно, напротив, покушался на покой его, Петра, а может, и на его жизнь…

Государь слушал Томова в пол-уха. Затем, повелев прочитать донесение Широкова вслух, он лично подал графу со своего стола лист бумаги, перо и сказал:

– Пиши новый указ Сенату! Впредь раскольников отнюдь в Сибирь не посылать, ибо там и без новых собралось уже много. – Затем немного подумал и добавил: – А велеть посылать их на каторгу строить новый балтийский порт в заливе Пакри «Регервик» и там же каторжную тюрьму, а из них непокорных в ней содержать!

– Позвольте сказать, ваше величество? – тут же попросил Томов, лишь только Петр подписал указ и положил его себе на стол.

– Говори, Иннокентий Гаврилович, что у тебя?

– Осмелюсь поделиться опасениями, что слишком рьяные слуги могут растолковать такой указ к высылке уже прибывших на места. Например, как наказание и под предлогом, что все равно некому будет перепроверить. А уж о том, что обозы с раскольниками могут завернуть и с полпути, и речи нет! У нас ведь то не достараются, государь, то слишком перестараются. Россия!

– Не тебе одному принадлежит, чай? За нее всю я один скажу свое слово! Говори, что дальше. Вижу, письмо у тебя чуть ли не из-за пазухи торчит. Прошение чье? Уж не Осетровых ли?.. Сказывала мне Катенька, как ты ей старался внушить, что Осетров заслуживает всяческого смягчения любого наказания и милости быть отправленным до семьи. О том, что дочь его замуж собралась, ждет отца, не дождется… А за кого замуж-то, хоть ведаешь сам?

– Не ведаю, но есть подозрения.

– Мокей Вишховатый, поставщик вин моему двору, одного из племянников пристроить к ней хочет.

– А!

– Ладно, что он там пишет? Читай!

Сказав это, Петр сел прямо, напротив, в большое широкое кресло с низкой спинкой и упер руки в подлокотники. По мере того, как Томов читал посланное ему лично письмо барона, где в конце приписал просьбу обратиться к императору за милостью, Петр, глядевший исподлобья, становился все более хищным, внимательным, и ноздри его слегка раздулись.

– «Многих, кого в этом великом переселении потеряло око протоинквизиторского приказа и его служб, искать велят со злобой, «аки волков, и искоренять их». В народе страх умножается. Многие от того страху большою силой бегут с мест поселений, куда глаза глядят. Многие на восток в земли нерусских народов, многие, – как в том сам убеждаюсь, – к башкирам и еще более к их скрытным племенам – барджидам. Последние бортники знатные, владельцы волшебного дупла на некоем чистом, как зеркало, Берсевень-озере. Нашему государю бы да отсюда воды в нефритовых бочках. О том подумаю и непременно вышлю, для опытов выделки чистейших чудесных зерцал… Заранее о том государю отписать не могу, потому еще нефритовых бочек надобно выписать сюда из Екатеринбурга, где идет погрузка воды с Голубой реки у горы одноногих истуканов. А на то необходимо свое время. И счастлив был бы лично сообщить государю, что здесь же, над озером, летают очень крупные, с птиц величиной, полосатые пчелы, которые при пересечении берега вновь становятся обыкновенными. Барджиды ставят большие дупла на эту чудесную воду и получают меда от каждой пчелы, как в России от одного улья. Как поступать с такими пчеловодами, какой брать налог, всегда затруднительно. А барджиды в своих селениях у дорог медом из тех дупел встречают всех отступивших от церкви и от царя христиан чуть не как своих братьев… И я послал в Сенат отчет с просьбой в Сибирь больше из раскола не высылать, а лучше куда в другое место… Братаются. И еще есть чудное место здесь, как у нас под Владимиром. Иные деревья падают, а как сгниют, под ними золотая пыль, словно корнями золото из серебряной руды вытягивалось, а теперь с трухой на глаза выходит. И там растут цветы, что светятся по ночам, как светляки. И пчелы от тех цветов добывают серебряный и золотой мед. И видел я, как местный кудесник выпаривал из меда золото на одно золотое кольцо, и то кольцо мне преподнес… Только просил не брать с него налогов, чем изрядно меня развеселил… Ни в чем не могу позволить себе отступить от строгих инструкций и запятнать честь мундира и приуменьшить почтение к государю. И на том заканчиваю. Только молю о просьбе доложить Его императорскому величеству, что служу ему, как и всегда служил. И что молю также Господа нашего скорее воссоединиться с любимой семьей…» И еще приписка, государь… «Можете отрезать последнее и передать Анне Дорофеевне, и то пусть дочери прочитает, как я их крепко и нежно люблю… Прощайте, Ваш барон Осетров».

– Это все?

– Да, ваше величество, – сказал Томов, утаив последние строки.

– Дай-ка сюда. – Петр, ухмыльнувшись, протянул длинную загребущую руку.