Читать книгу Три кашалота. Покушение на лярву. Детектив-фэнтези. Книга 18 - - Страница 6

VI

К мастеровому зеркального цеха, поставленному денщиком к химику Ивану Протасову, Луке Саломатину забежал нежданный посыльный от Наталки, дочери барона и баронессы Осетровых.

– Зовет вас к себе барышня ваша! Радость там, что ли, у них какая? – говорил рабочий. – Иду себе на побывку, в новой городской баньке помыться, как меня за рукав служанка вашей Наталки, эта, Сара…

– Ну? Знаю, что Сара, знаю! Что дальше-то?

– Хвать! Радостно так. Знаю, говорит, что ты, – это она про меня, – из мастерских идешь. «Думаю про себя: ежели знаешь еще, что я и в баньку намылился, так мне бы с тобой подружиться?..»

– Это твое дело, ты про мое заканчивай!

– Ну, думаю я так. А она мне: «Воротись и зови Луку, барышня приказывают!»

– Спасибо, Федот! – Лука хлопнул рабочего по плечу. – Ну, теперь ступай в свою баньку. Хоть один, хоть с Сарой.

– Благодарствуйте, может, еще воспользуюсь вашим пожеланием.

«Ох, схлопочешь когда-нибудь у меня!» Оповестив Ивана и упросив, чтобы тот замолвил за него слово у мастера, как на грех спустившегося в зеркальный зал лабиринта Замаранихи, строившийся под землей почти под цехами, Лука поспешил к дому Осетровых. «Наверное, наконец, весть от барона получили! А может, уже и сам приехал!.. Что?! Не-ет, – Лука даже вкопано остановился, как представил, что его вводят в дом, а он перед бароном не в парадном, а в рабочем!.. – Что же делать?.. Идти и не думать! Она сама уже обо всем подумала. Приехал бы отец, так позвала бы иначе!..»

Наталка не находила себе места от радости. Ее мать, Анна Дорофеевна, уже неоднократно перечитала письмо и тоже была сама не своя. Хотя граф писал, что скоро будет дома, что-то ей подсказывало: перспективы у мужа не столь радужны. И то, что Томов, послав посыльного с письмом, ничего не передал устно, это подтверждало.

Первое, что сказала Анна Дорофеевна, увидев Луку в рабочем одеянии, скромно переминающегося с ноги на ногу в дверях, было сухое:

– Подойдите, молодой человек, и возьмите конверт для вашего хозяина. – Она показала на стол.

– Это для Ивана Провича, – подсказала Наталка, подпрыгивая на месте от нетерпения расцеловать каждого, кто мог разделить ее радость. – Ну же, иди, бери письмо! – Баронесса подняла письмо и протянула руку, но Лука, опасаясь, что лишь усугубит отвращение, которое баронесса питала к его одежде, пропахшей литейной, так и не осмелился подойти к ней. В конце концов, Наталка сама взяла конверт из рук матери, подошла к Луке и буквально припечатала конверт к его груди. – На, бери, спрячь поскорее и проходи! – Удивленный, он принял это странное послание к Ивану из дома Осетровых.

– Я здесь постою.

– Ну, хватит! Подойди давай и послушай. – Хозяйка смилостивилась и показала ему на стул с ажурной чистой накидкой. – Садись, не бойся испачкать. Сара постирает… Послушай о нашей радости. – Она взяла платок, промокнула в краешке глаза и подала письмо дочери. – Ну-ка, прочти еще вслух, Наташенька. – Ей тоже, видно, хотелось разделить свое счастье со всем миром.

Пока Лука устраивался на стуле и засовывал письмо, адресованное Ивану, за пазуху, девушка развернула листок и начала чтение.

«…Милые моей душе, несравненная жена моя Анна Дорофеевна и дочери мои, Наташенька и Хиритушка. Только что мне было позволено отписать письмо, да и то по прибытии графа Томова и его милостивого заступничества за мужа и отца вашего, который ни в чем никогда не был виновен, но который доказывать это был вынужден, принужденный к долгой экспедиции, коей не желал, но где нами было сделано важное мероприятие ради приведения многих инородных племен в христианское вероисповедание.

Я еще осенью должен был выехать к вам, родные мои, да прибыло из Москвы и других городов, милого нашим сердцам родного Мурома и других мест много высланного народа, раскольников. И их братание с инородцами бунтарями остановило мое возвращение. По причине, что на востоке инородцы же и без наших смутьянов три года продолжают непрерывно волноваться. И муж ваш и отец много способствовал миру и принуждению бунтарей к порядку. А также и возвращению беглых, получив новые срочные инструкции от Сената, протоинквизиции Синода и по указу государя нашего, Его императорского величества. Ежели в начале волнений Сенат отправил для успокоения башкир и вывода от них пленных своих военных, то не более как через полтора-два года, привезя чертеж той земли, объявили, что выслали беглых до пяти тысяч семей, может, и больше. А может, и меньше, кто поможет точно проверить? Но около того. А всего же до двадцати тысяч живых человеческих душ. Да и тех, кто поголовно считал? А беглые к ним бегут все одно, прибавляют смуты у них. Вот и не пришлось прибыть домой до осени… Однако сообщаю, что я живой и здоровый, и в бою ранен не был. И обвинения с меня сняты, хотя ни единым своим действием и помыслом не нарушил я никаких инструкций государя и его семьи. И потому мы все скоро увидимся и обнимемся, дорогие мои, любезные моему сердцу и душе, жена и мои любимые милые дочери…»