Читать книгу Три кашалота. Покушение на лярву. Детектив-фэнтези. Книга 18 - - Страница 7

VII

– Достаточно, – прервала вдруг Анна Дорофеевна, на том самом месте, где Наталка, набрав в грудь воздуха побольше, уже расплылась в улыбке и хотела перечесть своему любимому, как ее отец жаждет вернуться скорее и что рисует в своем воображении, как многократно обнимет, приголубит дочерей. И еще что везет им подарки и желает им счастья, спрашивая, не нашла ли жениха его старшая дочь? «Нашла, нашла!» – восклицала про себя Наталка.

– Мама! Лука! Папенька допускает, допускает, что мы сами сыщем себе жениха! Он такой умный и тонкий! И я знала, что насильно под венец не поведет!..

– А я, по-твоему, поведу?.. Ишь, «сами»! Я его, такого замарашку-литейщика, не искала и в дом не звала.

– Простите, Анна Дорофеевна! Спасибо вам. Я, пожалуй, пойду? И – прощайте!..

– Погляди на него, экий гордый!.. Посмотрю вот на твое поведение! – не отвечая Луке, как можно строже сказала Анна Дорофеевна дочери. – А прервала я тебя, голубушка, – добавила она, – чтобы передать через твоего молодого человека, – она послала Луке весьма скупую улыбку, – не только письмо, но и устную просьбу к Ивану Протасову. И в том она состоит, – говорила баронесса, без тени ласки глядя на Луку, – чтобы он, войдя в наше положение, сообщал нам всякие сведения, даже косвенно касающиеся Осетрова, идущие от господина Иннокентия Гавриловича Томова. Все, что и краешком касается дел моего мужа и твоего отца, Наташа, нам сейчас очень важно!.. Чтобы подготовиться, когда объявятся наши враги!

– К чему же, мама, такие опасения? Ведь все уже так хорошо!

– Ой, дочь, не знаю! – Анна Дорофеевна вдруг глубоко и нервно вздохнула, затем прикусила губу и с таким сомнением покачала головой, сложив руки на коленях и сжав два кулачка со спрятанными в них большими пальцами, что Лука, уже и без того заподозривший расстройство в делах Осетрова, тоже почувствовал тревогу. Сердце его сжалось, как только он представил, что осложнения разрушат их счастье…

Упряльцева увлекла история опалы приближенного императора, барона Осетрова, который, помимо скупки золота, сбора сведений о залежах драгоценных металлов, вероятно, доставлял из восточных земель жизненно важные для здоровья Петра снадобья и чудесные амулеты, а также и диковинные вещи для Кунсткамеры. Во всяком случае в «Дублере» гигантская пчела в заспиртованном виде имелась. Хотя, как родилась эта история приключений и как развивалась вплоть до злых наветов и опалы у государя, оставалось тайной. Разумеется, это был лишь один небольшой из множества эпизодов в судьбе дворянства, приближенной к императорскому двору служилой знати в период, когда в воздухе уже завис мираж новой эпохи. В тщательно замаскированных политических партиях зрела борьба за влияние при грядущей новой власти. Слишком большой скачок был сделан Россией в эпоху Петра Великого, чтобы можно было усомниться в том, что вскоре ей потребуется период отдыха. Нужны были годы, чтобы вырастить новое поколение людей. И это было уже одним из главных условий развития династии Романовых вплоть до эпохи Екатерины Великой, – читал Упряльцев, услужливо поданное, как на блюдечке, от «Сапфира», едва он сделал краткий запрос на эту информацию.

И вдруг в тексте уже будто другая рука изложила то, что также заинтересовало Упряльцева.

…Год тому назад отправили к башкирам новых военных и судей, чиновников от Сената и комиссию от Синода и протоинквизитора. И был среди них отец Наталки, Гаврила Михайлович Осетров, которого старшая дочь его и жених ее, Лука Саломатин, ждали с нетерпением и надеждой на его отцовское благословение. Да только весть вдруг пришла очень тревожная. Она заставила и Наталку, и мать ее, Анну Дорофеевну, вдвоем пролить слезы и затем лить по отдельности в свои подушки. Осетров сообщил, что лишился права писать домой письма, а только слать весточки, что жив и здоров. Через Синод присылали доклады будто бы от озлобленных беззаконными действиями Осетрова башкирских тарханов. Что руки Осетрова, дескать, при попытках усмирения бунта народа барджидов оказались в крови. А на деле этого не было. Дело усугубилось тем, что бунт не усмирялся, а, видно, только подогревался. И дошло до доклада, что, дескать, Осетров, получив разрешение вернуться к семье, чтобы бунт укротить, отдал приказ жечь деревни и сослать упрямцев на раздачу мужчин кого в батраки, а кого в драгуны, а детей их отдать в руки желающих на содержание. И тем, дескать, принес большое горе матерям и вред великий государству российскому бесчинством и расточительством.

А виной его бед стал, надобно думать, посланный в Астрахань в полки с ревизией от Синода племянник помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга Василя Широкова поручик Юрий Бецкий. Против Осетрова было использовано и его личное донесение следующего содержания: «В Астрахани трудности к усмирению беспорядков превеликие. И татар бьют, и беглых бьют, а и те и другие не усмиряются. И совсем худо: под влиянием раскола не принимают христианскую церковь те, кто ее при нашем большом убеждении ранее приняли. Не хотят они более креста на себя принимать. И число новокрещенцев не то что прибавляется, а сводится к их постепенному уменьшению. Тому пример прибывшие из Костромы, ставшие еще более непримиримыми, сторонники Кореня Молоканова, и с ними, соединившись добровольно, пересыльные из-под Мурома, дабы чинить смуту обоими городами, имеющими на хоругвях своих изображение головы человеческой, отдельно правой руки и сапога. Объявились злодеи, объявляющие себе границы, где, дескать, не должна ступать нога никакого церковника, а только тех, кто чтит Священное Писание безо всякой симфонии, но лишь как в древнем «крестоянском» и Новом христианском заветах указано. Ибо, как заявляют они на допросах, каждый знак Священного Писания есть и образ, и общий для истинных христиан тайный знак. И он-де дает чудесные силы, как на птичьих крыльях взмывать, подлетать к престолу господнему и целовать ему ноги…