Читать книгу Три кашалота. Покушение на лярву. Детектив-фэнтези. Книга 18 - - Страница 5

V

Томов, поклонившись, отдал письмо. Император вслух дочитал, как было: «Обнимаю Вас, граф, как искреннего друга, единственного, кому могу написать, кроме отчетов в Сенат, без боязни, что любое слово скрытый недруг ухитрится обратить против правды. И знаю, что остаток жизни не забуду, кому обязан заботой о моей семье и обо мне самом, так незаслуженно забытом любимым государем. Прощайте, Ваш барон Осетров»…

– Ничего я не забыл! А если что забыл, так я – император!..

– Ваша правда, ваше императорское величество! Я такого же мнения.

– То-то же. Слишком умные все стали… – Петр, что-то бормоча себе под нос, наконец встал против Томова, тоже вскочившего со стула, и сказал: – Ладно, передам в Сенат, пусть срочно зовут Осетрова обратно. И ты можешь ему отписать. Какая оказия быстрее сыщет его, та пусть и пропуском ему будет. А то ведь, не дай бог, наша бумага от нерадения какого глупого канцеляриста в щель на полу провалится, и останется наша девица незамужней. А того греха мне не надобно. И без того грешен!

– Вы, как всегда, справедливы и милостивы, государь.

– Умник!.. Хватит зубы заговаривать. Чай, и другие ждут. Что там еще по металлу, сказывай от сердца устно, да мне, пожалуй, отдохнуть надо. Силы уже не те, что прежде… А потому твои и Осетрова неудачи терплю, что ты, как и он, свидетель моей силы и начала славы… И тех забав, что оставляют след на сердце на всю жизнь. Э-эх! – Петр вздохнул и, повернувшись, медленно подошел к столу. – Ты вот что, давай сюда чертежи и расчеты. Что-то на слух уже меньше воспринимается. И, пожалуй, устно тоже не надо. Все больше хочется заглянуть в чудесные зерцала Духа Яви, в Диво Миража, чудесный Виток Завета… Да только никак не дождусь от своих посланников того, за чем посылаю в заграничные земли… Перевелись мореходы. Невольно, не хочешь, а вспомнишь подвиги Савватея, Прова Протасовых, Кореня Молоканова, ставшего мне теперь огромной занозой, и его чернобородого братца овенила, Феокреста… Одна теперь надежда на последнего. Да хоть был бы жив: с корсарами да шведскими пиратами шутки, поди, плохи?.. Очень жду я от него заветной шкатулки. Если Осетров доставит, многое прощу!

– Доставит! Ваш преданный барон Осетров, если дал слово привезти, привезет, ваше величество.

– Да-а! И мне так не хватает золотой цепи Монтесумы, которую вез царю Грозному и утопил над оконечностью хребта древней Гипербореи Карп Протасов! Не потребовалось бы сегодня строить столько лабиринтов!.. А Нефритовый истукан – Бог ветра!.. Он один мог бы искоренить всю сырость Петербурга!..

Томов как мог более тяжко вздохнул, чтобы соответствовать настроению властелина. Петр готовил для себя тайный зеркальный зал с Истуканом – Хранителем праха господнего, чтобы в случае смерти мог беспрепятственно перелететь на Марс в виде лучистой энергии и возродиться в прежнем виде в Эдемском саду.

Все чаще Петр стал задумываться о смысле своего пребывания на земле не как властителя огромной части планеты, а как человека, которому предстояло уйти из жизни, как и любому смертному. Он знал, что на земле люди получают временное пристанище, а их души наполняются опытом, чтобы затем, проходя чистилище, оставить этот опыт в невидимом коробе. Может, в некую машину, отправляющую ангелам сведения обо всем творившемся человечеством на земле. Он верил и в то, что души людей проходят здесь этап своего совершенствования, и многим для этого дана участь страдальца, раба, может, потому что такая участь – это его неизбежный этап наказания за грехи его предков. Или же собственные грехи в этой или какой-нибудь иной жизни. В этом случае легко оправдывалось и горе, и зло. И то, что нельзя было навести идеального порядка, что, напротив, все более портились нравы, а люди, становясь богаче, еще более развращались, и в управлении государством творилось беззаконие.

Оправдание своей жизни, ее смысл он видел в том, что преобразовал Россию и сделал для нее то, что не будет ведомо еще пяти-семи поколениям: создал целую сеть оборонительных рубежей – подземных лабиринтов и укрепленных высот, добыл и подправил карту огромной, на сотни верст «курской дуги», карту Царицына и Воронежа… Но только далекие потомки оценят этот его вклад. Мысль об этом печалила его. И чем больше было этой печали, тем настойчивее он желал не умереть простой смертью, а, минуя ступени, обрести скорое перерождение. Следовало лишь сделать так, чтобы душа его попала сразу туда, откуда была взята, ведь когда-то она не имела телесной оболочки. Петр мысленно повторял строки Книги Бытия: «И выслал его, Адама, Господь Бог из сада Едемского… И сделал Господь ему и жене его одежды кожаные и одел их… В поте лица своего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят». И он постоянно творил молитву, прося у Господа не только вечной жизни его душе, но и телу, которое, несмотря на его несовершенство, он очень любил.

Петр не мог объяснить, почему, но ему очень нравилась его плоть, его внешность, хотя пропорции ее были несовершенны. В нем всегда жило ощущение, что он знал об этом с рождения, будто кто-то, сидящий на плече, шептал ему об этом, показывая зеркало и призывая постоянно собою любоваться. И этот «кто-то» внушил ему, что он, Петруша, от рождения пригож и строен. Правда, этот невидимый вечный друг стал нашептывать ему и то, что он, Петр, никогда не мог принять в силу своих монарших обязанностей – стать совершенным. А этот невидимый, словно перерождаясь, теперь все настойчивее шептал: «Если достигнешь совершенства, то станут светом «одежды кожаные», которые все еще темны и непроницаемы». «Не желаю! Не до того, неужто глаз не имеешь? – отвечал Петр. – Да и грехов много, вот и мечтаю перейти в вечную жизнь, минуя ступени чистилища, чай, заслужил!..» – «Глаз я не имею, но вижу все! И больше зрячих! Вижу и то, как ярче были бы твои «одежды кожаные», если бы смирился, стал бы не просто светом, а «человеком лучистым» – более ярким, чем до грехопадения!» – «Ты становишься назойливым, будто ты подменный!.. Так, может, ты виноват, что называют меня «царем-подменным» и «антихристом»?» И лярва под тяжестью этого обвинения умолкала.

И все же, может, она рассчитывала, что Петр одумается, ибо попытка все сделать только по-своему на том свете могла быть воспринята как самоубийство, а это великий грех. Там, наверху, где с Петром окажется и она, его лярва, усмирявшая свой дух под влиянием его неутомимого гения, будто однажды они поменялись местами, могли по всей строгости спросить и с нее!

И ей останется оправдываться, что сжилась с Петром и смиренно просит лишь об одном: разделить его участь…