Читать книгу Однажды ты раскаешься - - Страница 10

Мне ничего не оставалось. как эту ночь тоже посвятить уборке. Откладывать больше не было смысла. Нужно было разгрести последнюю комнату – материнскую спальню. Логово. Святая святых всех кошмаров, что витали в этом доме.

Пока я вытирала пыль с туалетного столика, до меня вдруг дошло: здесь не было ничего: ни баночек с кремом, ни следов косметики, ни единой коробочки с украшениями. Лишь пузырёк старого парфюма, который давно испортился и теперь пах как-то очень специфически. Вещей отца тоже почти не осталось. Видимо, мать продавала их за бутылку, одну за другой, пока почти ничего не осталось.

Но кое-что она всё же, к моему большому удивлению, пощадила.

В шкафу, в самом низу, стоял старый проигрыватель. Опустившись на колени и смахнув толстый слой пыли, я открыла крышку. Внутри, на вращающемся диске, всё ещё лежала пластинка. Рядом, в специальном отсеке, аккуратной стопкой стояли другие – в потёртых конвертах.

Это была единственная вещь, которую я очень хотела забрать с собой. Любовь к музыке – вот что досталось мне от отца. Я бережно подняла проигрыватель, ощутив его вес, и отнесла вниз, в гостиную, поставив у кресла на пол. Затем вернулась за пластинками и разложила их рядом, как раскладывают пасьянс. Когда я закончу наверху, я обязательно вернусь к нему. С этой мыслью и новыми силами я взялась за уборку.

Спустя несколько часов спальня, наконец, преобразилась: пыль исчезла, поверхности блестели, а воздух стал свежим и холодным из-за распахнутого окна. За его стеклом уже разливался рассвет, окрашивающий небо в бледные оттенки сизого и персикового.

Из материнских вещей мало что можно было отдать на благотворительность. Лишь новое, так и оставшееся в упаковке постельное белье да несколько кардиганов, которые выглядели плюс-минус добротно. Всё уместилось в две небольшие коробки, которые теперь стояли внизу, в гостиной. Дело было сделано, оставалось лишь встретиться с Тэйтом и обрадовать его новостями.

Я присела на корточки, заклеивая коробки скотчем и думая совершенно не о том. После нашей последней встречи в памяти то и дело всплывало его спокойное лицо, а в голове звучал ровный, глубокий голос. Рядом с ним суета в душе стихала, и наступала странная, непривычная тишина – не пустая, а наполненная миром. Может, потому что в нём есть какая-то тихая, непоколебимая уверенность? Или он и правда намного ближе к Богу, чем я, и часть этого спокойствия просто перетекает на окружающих? Не знаю. Но мысль о том, что эти коробки с вещами будут поводом увидеть его снова, заставляла почему-то улыбаться.

Откусывая очередной кусок скотча, я заметила за окном, сквозь тюль, движение. Воскресенье. Тёмные силуэты, плывущие по промёрзшей улице в такт колокольному звону, уже торопились на утреннюю службу, несмотря на ранний рассвет.

Лента скотча замерла в моих руках, а внутри начало всё гореть. Они шли к Богу? Или просто отбывали повинность? Если бы в их сердцах была хоть крупица веры, разве они могли бы годами равнодушно проходить мимо нашего дома? Разве она не должна была заставить их хотя бы постучаться? Спросить, не нужна ли помощь? Нет. Им было проще молиться о спасении своей души, отводя глаза от чужой боли.

Я с силой откусила кусок скотча, но резкий звук не смог отогнать эти мысли. Может, я несправедлива? Может, они пытались – хотя бы раз, давно, а мать захлопнула дверь перед самым носом? Или просто им было удобнее верить, что всё происходящее здесь – это наказание за какие-то грехи, а не трагедия, в которую можно было вмешаться? Я не знала. А они всё так же шли мимо, как все эти годы.

Я не сомневалась, что Тэйт сейчас там, на службе, рядом с отцом. Но мысль о том, чтобы пройти сквозь осуждающие взгляды соседей, заставляла меня внутренне сжиматься. Странно, что он не дал мне свой номер, чтобы я могла просто написать или позвонить, а не идти в святая святых. Да и я сама не догадалась – или, может быть, не осмелилась – его попросить.

В моей голове сформировался план: я решила переждать – позавтракать, дождаться, когда церковь опустеет, и уже тогда спокойно отправиться туда.

Рассвет уже полностью разлился по комнате холодным светом. Потянувшись и ощутив приятную усталость в мышцах, я побрела на кухню за кофе. Говорят, кофеин бодрит, но на меня он подействовал с точностью до наоборот. После крепкого напитка я так хорошо устроилась на диванчике, что не заметила, как уснула, а когда открыла глаза, то на мгновение почувствовала себя потерянной.

Золотистый свет за окном был таким же нежным, как ранним утром, и я подумала, что проспала всего пару часов. Но настороженная тишина за стеклом говорила об обратном. В сердце появилась тревога. Я резко поднялась с дивана и потянулась за телефоном, на экране которого было без четверти четыре. Я проспала почти целый день. За окном на смену рассвету приходил закат, а это значит, что служба давно закончилась, а люди разошлись по домам. Утренний план рухнул, так и не успев воплотиться.

Мой режим был настолько сбит, что теперь я путала день с ночью. Вероятность, что Тэйт всё ещё в церкви, была призрачной. Я попыталась представить его распорядок дня: наверняка после службы он помогает отцу с бумагами или задерживается, чтобы прибраться в храме. А может, занят ремонтом, который развернулся при появлении нового пастора.

Мысль о том, чтобы отправиться туда сейчас, казалась безумием. Да и что я скажу, если встречу его? "Извините, я проспала полдня и теперь вот я здесь"? Звучало нелепо. Хотя… какая разница, мое дело ведь просто передать информацию, так что не стоит много думать. С этими словами я быстро приняла душ и начала одеваться.

Наверное, не лучшая идея – идти в церковь в потертых джинсах, массивных ботинках и куртке цвета хаки с вызывающей надписью «Chaos Theory» на спине. С собой я взяла не так много вещей, и среди них не было ни юбок, ни платьев. Оставалась лишь надежда, что среди одежды моей матери, лежащей в коробках, которые я ещё не успела заклеить скотчем, есть что-то стоящее.

Я устроилась на полу и заглянула в глубь картонной коробки. Мои пальцы, перебирая ткани, остановились на простом тёмно-синем платье с длинными рукавами – единственном, что выглядело скромно и нейтрально.

Примерив его перед зеркалом, я замерла. Надевать платье женщины, которую я годами пыталась вычеркнуть из памяти, было похоже на предательство самой себя. Но нужда заставила отбросить предрассудки. И в этом жесте была какая-то горькая ирония: надеть её платье, чтобы сделать доброе дело, которое она никогда бы не сделала. Дополнив образ тёмными колготками, своими ботинками и той же самой курткой, я осмотрела себя. Выглядело… сносно. По крайней мере, уже не как вызов всему миру. Я собрала волосы в низкий хвост, поправив челку, смахнула невидимую пыль с плеча и сделала глубокий вдох. Готово. Теперь оставалось только дойти до церкви и надеяться, что Тэйт всё ещё там.

Прохладный воздух щекотал ноги сквозь лёгкую ткань платья, которая развивалась на ветру. Спрятав руки в карманы, я шла неторопливыми шагами в сторону церкви, которая располагалась в нескольких домах от моего, и постоянно оглядывалась, словно планировала совершить что-то плохое.

Массивные железные ворота были открыты, а с заднего двора доносились мужские голоса и настойчивый шум пилы. Видимо, ремонт затеяли действительно грандиозный – судя по отсутствующему фрагменту крыши и аккуратно сложенным у стены листам кровельного железа.

Застопорившись на месте между ступенями у входа и воротами, я медленно выдохнула. Родители обычно с рождения приучают детей к религии. Для меня же церковь всегда была чужой территорией, местом, где на тебя смотрят оценивающе, где каждое движение кажется неестественным, а слова молитв – заученными чужими стихами.

Здесь верили иначе: не как в книгах, не так, как учат в воскресных школах больших городов. Здесь верили молча, сурово, с каменными лицами, и эта вера казалась мне такой же холодной и непроницаемой, как эти стены.

Шум пилы внезапно смолк, и я услышала чьи-то приближающиеся шаги со стороны заднего двора. Сердце ёкнуло, а времени, чтобы подумать или убежать, не было.

– Вам помочь? – спросил мужчина, направляясь ко мне и вытирая руки о тряпку.

Даже без традиционной одежды было очевидно – это был пастор. Его выдавали волосы цвета выгоревшей меди, точь-в-точь как у Тэйта, разве что с проседью у висков. Превосходная генетика, нечего сказать.

Он подошёл ближе, изучая меня внимательным, но не осуждающим взглядом. Я металась в поисках слов, осознавая, что даже имени его не знаю. Как обращаться? "Отец"? "Пастор"? Просто "сэр"?

– Вы на исповедь? – снова спросил он, и в его голосе прозвучало такое искреннее участие, что что-то внутри дрогнуло. Словно ему было не плевать. Словно моя запутавшаяся душа действительно имела какую-то ценность.

– Я по поводу вещей для семей из приюта, – наконец выговорила я, сжимая холодные пальцы в карманах. – Тэйт просил дать знать, когда вещи будут готовы.

Лицо мужчины озарилось тёплой улыбкой, и он неприметно кивнул, словно ждал этих слов.

– Алекса, – сказал он, уже поворачиваясь к ступеням и невольно увлекая меня за собой своим спокойным движением.

– Да, я…

– Я знаю. Ты была здесь, когда я читал молитву на похоронах твоей матери. Жаль, что у тебя не получилось остаться и проститься с ней, – его голос звучал мягко, без упрёка. – Но, видимо, время ещё не пришло. Главное, чтобы ты была в добром здравии.

Я слушала и не понимала, как оказалась внутри церкви. Как холодный воздух сменился тяжёлым теплом, пахнущим воском и старым деревом. Я шла по центральному проходу, чувствуя, как под ногами отдаётся эхо шагов по каменным плитам. По обе стороны тянулись ряды тёмных деревянных скамей, их полированная поверхность тускло поблёскивала в полумраке.

Впереди, в лучах света, падающего из окон-роз, сиял металлический алтарь. Над ним возвышалось массивное распятие, а по сторонам застыли в вечном молчании каменные фигуры святых. Их неподвижные взгляды были устремлены на входящих, и я невольно опустила глаза, чувствуя на себе тяжесть этого безмолвного суда.

– Время? – спросила я, смотря на пол. – Для чего время? Чтобы простить?

Цветные блики от витражей ложились на серые стены и пол, создавая причудливую игру света и тени. Пастор остановился и повернулся ко мне. Его глаза были спокойными, как вода в глубоком колодце.

– Чтобы понять, – сказал он просто. – Понимание приходит позже всего. Иногда – слишком поздно.

– Понять… – я усмехнулась.

Понять, что я для неё была никем? Понять, что ей было плевать на будущее своего ребёнка? Понять, почему она выбрала бутылку вместо того, чтобы мы поддерживали друг друга? Что именно я должна понять? Я смотрела, как он зажигает свечу, и осознавала: своё дело я сделала. Больше мне здесь делать нечего. Хоть меня и подмывало спросить, где Тэйт, я не отважилась. Но он, словно прочитав мои мысли, сам дал ответ:

– Наш фургон очень старый и часто ломается, поэтому Тэйт сейчас его пытается отремонтировать. Не знаю, получится ли…

Я пробубнила что-то вроде «А, понятно» и начала медленное отступление из церкви. Но пастор заметил это.

– У тебя красивая машина, Алекса, – сказал он, зажигая очередную свечу.

– Это машина отца, – почему-то уточнила я.

Он снова улыбнулся.

– Да, я знаю. Мы с Фрэнком были хорошо знакомы.

От этих слов я опешила. Я никогда не слышала, чтобы отец говорил о церкви или упоминал отца Тэйта. Или, может, просто я не запомнила?

– Алекса, позволь мне попросить тебя об одолжении, – он повернулся ко мне, и в его глазах читалась искренняя нужда. – Не уверен, что наш фургон оживёт к завтрашнему дню, а вещи в приют нужно доставить как можно скорее. Не могла бы ты помочь? Твой отец… он бы точно одобрил это.

Я замешкалась на несколько секунд. Отказать пастору казалось невозможным – не из-за суеверного страха, а из-за тихого уважения, которое он невольно вызывал. Да и если можно заслужить благословение не постным лицом на службе, а реальным делом… я была совсем не против.

Мужчина назвал несколько адресов соседей, присоединившихся к благотворительности, и я, вернувшись домой и даже не переодеваясь, погрузила свои коробки в багажник «Импалы» и отправилась в путь.

Реакция соседей была предсказуемой. Одни смотрели косо, протягивая потрёпанные вещи с видом, будто отдавали последнее. Другие – те, что помоложе или попроще – улыбались одобрительно, вручая мне аккуратные пакеты с тёплой одеждой. Кульминация наступила, когда я подъехала к знакомому адресу, который сознательно оставила на потом, к дому миссис Хиггинс.

Каменное лицо, руки в бока, она стояла на крыльце ещё до того, как я заглушила двигатель.

– Ну что, – стоило мне подойти, как её голос громко прозвучал, словно скрип ржавых качелей. – Решила замолить грехи раздачей нашего же добра?

Я сделала глубокий выдох.

– Просто помогаю тем, кому хуже, чем нам. Даже если вам это не нравится.

Она фыркнула, но её взгляд скользнул по платью моей матери, и что-то в нём дрогнуло. Не смягчилось, нет. Но словно бы узнало.

– Жди, – бросила она неожиданно и скрылась в доме.

Через минуту она вернулась с коробкой, доверху наполненной детскими вещами – аккуратными, чистыми, пахнущими лавандой.

– Внучка выросла, – бросила она, суя коробку мне в руки так, будто отдавала не вещи, а груз собственной вины. – Больше не пригодится.

Я молча приняла ношу.

– Спасибо, – сказала я, поворачиваясь к машине.

– И чтобы всё дошло! – крикнула она мне вдогонку. – Не как в прошлый раз!

Я не стала уточнять, как было в «прошлый раз».  Просто кивнула, зная, что для таких, как она, добро – всегда сделка. А искренность – роскошь, которую они давно променяли на выживание.

Дорога в соседний городок вилась меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь, словно повторяя изгибы моих мыслей. «Импала» покорно несла свой груз – не только вещи, но и тяжёлое наследие, упакованное в картонные коробки. Приют оказался скромным двухэтажным зданием из жёлтого кирпича, с потёртыми ступенями и яркими детскими рисунками на окнах. Дверь открыла женщина лет сорока с усталыми глазами и тёплой, неожиданной улыбкой.

– Вы от пастора? – спросила она, и в её голосе прозвучала надежда.

Я лишь кивнула, и мы молча принялись разгружать багажник. Дети – их было человек пять – с любопытством наблюдали с порога, а самый смелый, кареглазый мальчуган лет семи, робко спросил:

– Это всё нам?

Его взгляд, полный неподдельного изумления от такого богатства, заставил что-то сжаться внутри меня. В этот момент я поняла, что все косые взгляды, все унизительные намёки миссис Хиггинс просто не имели значения.

– Вам и другим ребятам, – ответила я, и мои слова вдруг показались мне нужными и важными.

Мы занесли коробки в небольшой зал, где пахло чаем и свежей выпечкой. Женщина по имени Ирэн разворачивала пакеты, и её глаза загорались при виде тёплых свитеров, детских комбинезонов, аккуратно сложенных постельных принадлежностей.

– Вы даже не представляете, как это вовремя, – прошептала она, бережно проводя ладонью по шерстяному пледу. – У нас котёл сломался, а ночи стали такими холодными…

В этот момент ко мне подошла девочка с двумя косичками и серьёзно протянула мне рисунок – кривоватый домик с солнцем в углу.

– Это вам, – сказала она и убежала, прячась за юбку Ирэн.

Я стояла, держа в руках этот листок, и внутри зажигался маленький, но такой живой огонек. Не гордость, а чистая, ничем не испорченная радость. Радость от самого факта, что ты смог принести в этот мир каплю добра. Искренние слова благодарности согрели меня изнутри, и я на миг почувствовала, что моё существование здесь – не ошибка и не наказание, а часть чего-то правильного и настоящего.

Обратная дорога казалась короче. Я смотрела на темнеющие поля и ловила себя на мысли: впервые за долгое время я не анализировала боль прошлого, не строила планы побега. Я просто ехала. И этого было достаточно.