Читать книгу Однажды ты раскаешься - - Страница 4

Осень. Середина ноября. Вальяжно, словно нехотя, я одной рукой держу руль своей Chevrolet Impala. Темно-зеленый «кадиллак для бедных» – так с любовной усмешкой называл его отец. Длинный капот, массивные крылья, хромированные бамперы, покрытые мелкой паутиной царапин. Когда-то он был гордостью отца, а теперь – это реликвия, которая досталась по наследству, когда он умер, и последняя дорогая вещь, которую моя мать не успела пропить.

Помню, как в двенадцать лет я могла часами стоять рядом, пока он ковырялся под капотом. Я заучивала названия деталей, которые он мне показывал, и до хрипоты спорила с ним, зачем нужен карбюратор. Запах бензина, масла и его одеколона смешивались в одно целое – запах счастья. А по воскресеньям он будил меня на рассвете, мы загружали в багажник корзину с бутербродами и термос с какао и уезжали на самый край округа на пикник. Там мы могли говорить или молчать часами. А вечером, когда он загонял вымытую до блеска машину в тогда еще не завалившийся гараж и видел мои тоскливые глаза, он гладил меня по волосам и говорил тихо, чтобы не было слышно в доме: «Когда меня не станет, она будет твоей. Обещай, что будешь заботиться о ней. И что не сделаешь ни единой царапины на хроме». Да, он любил ее почти так же, как меня. Но теперь…

Теперь царапин было не сосчитать.

Облезлый руль мелко дрожал в ладонях, передавая в пальцы каждую яму, каждую трещину на асфальте – будто эта дорога была чем-то живым, скулящим от боли под колесами. Холод проникал внутрь сквозь продуваемые насквозь щели, заставляя ежиться.

На лобовое стекло упала первая капля. Затем вторая. И еще одна. Вскоре редкие щелчки слились в сплошной, монотонный стук, словно кто-то сыпал мелкий горох на жестяную крышу. Этот звук действовал на нервы, вбивая в виски тупую тревогу. Чтобы заглушить его, я выкрутила звук почти на максимум, и из динамиков пробился унылый, меланхоличный трек Andy Leech – Dear Sara. Такая же серая, бесцветная мелодия, как и все вокруг. Это был идеальный саундтрек для возвращения в прошлое, которое лучше бы оставалось забытым.

За окном проплывали призрачные силуэты знакомых домов, полей и одиноких голых деревьев. Я могла бы закрыть глаза и все равно проехать этот путь: вот за этим слепым поворотом с кривым дубом дорога резко уходит под уклон, а здесь, на этой кочковатой обочине, я в семнадцать чудом не перевернулась, спасаясь бегством от очередного скандала.

Бегство. Слово отозвалось в сознании яркой, болезненной вспышкой. Пять лет. Прошло целых пять лет, а я до сих пор помню все так отчетливо, будто это было вчера. Особенно тот последний день: истеричный крик матери, летящие по комнате вещи из моей сумки, хруст рвущейся ткани и ее лицо, перекошенное не материнской любовью, а животной злобой и страхом остаться одной. Она бежала за мной к этой самой машине, хваталась за ручки, била ладонями по стеклу, пока я трясущимися руками вставляла ключ в замок зажигания и наконец вырвалась на свободу. Она была словно одержима.

Что бы со мной сейчас было, не уехав я в другой штат и не поступив в университет? Кем бы я была? Это место высасывало из меня все силы – медленно и методично. Оно давило, и делало это с самого детства. Давило этим плоским, убогим пейзажем, этим тяжёлым, спертым воздухом, этими молчаливыми, осуждающими взглядами из-за занавесок. Даже сейчас, спустя годы, подъезжая к своей улице, я чувствовала, как невидимые стальные тиски сжимают грудь. Воздуха снова не хватало.

В округе Гарретт Каунти, штат Мэриленд, население чуть меньше тридцати тысяч человек, а в городе, где я жила, численность людей не дотягивала даже до тысячи. Инфраструктура здесь – просто слово: пара магазинов, в которых продавали продукты первой необходимости; заправка, где пахнет старым бензином и тоской; детский сад и школа, где мечты гаснут быстрее, чем осенний свет; почта, разносящая вести о чужой жизни; и медицинский пункт с аптекой, больше похожий на помещение для ожидания. Ожидания конца. А, ну и что-то вроде полицейского участка, в котором едва ли наберётся более трёх сотрудников.

Из развлечений – только церковь. Она стоит здесь, словно насмешка, словно укор. Люди идут туда не за спасением, а от скуки, от безысходности, или же – чтобы замаливать грехи, страшные и тихие, совершённые в этом богом забытом месте, где даже грешить как-то по-особенному уныло.

Не знаю, как они всё ещё здесь живут. Особенно молодёжь, те, кто остаётся после выпуска из школы. Они словно растения, лишённые света – медленно чахнут, их лица приобретают один и тот же серый, покорный оттенок. Я всегда здесь задыхалась. Говорят: «Главное – не место, главное – люди». НЕТ! Не верьте! Это сладкая ложь для тех, кто не знал иной жизни. Будь у меня самая любящая семья на свете, эти холмы, это вечное серое небо, эта гнетущая тишина, прерываемая лишь воем ветра в проводах, – они бы всё равно высосали из меня всю жизненную энергию. Это место – живой организм, и оно пожирает надежду.

Дома здесь, будто съежившиеся от вечного холода, низкие, темные, с покосившимися крыльцами. Они похожи на стариков, которые слишком устали, чтобы жить, но слишком боятся, чтобы умереть. И мой был не исключением. Грязно-белый, почти серый, он стоял, вжавшись в землю, словно пытаясь спрятаться. Когда-то ровные голубые ставни теперь висели криво, а краска на них пожухла и облупилась. Дорожку к парадной двери почти не было видно – ее поглотила голая, мокрая земля. Ни травинки, ни листочка, ни самого убогого цветка – только грязь и забвение.

Я резко вывернула руль налево и подъехала к дому, заставляя машину колесами погрязнуть в мокрой земле. На небольшом крыльце под крышей, повернувшись спиной ко мне, стояла девушка-незнакомка в пудрово-розовом пальто, возившаяся с замком. Она сразу же обернулась, услышав скрип тормозов, и слегка сощурила глаза, пытаясь разглядеть водителя за мокрым стеклом с разводами.

Когда я вышла из машины, холодный ветер ударил в лицо слишком сильно, заставив вздрогнуть. Я сделала несколько шагов по размокшей земле, и с каждым шагом черты лица незнакомки становились все четче, проступая сквозь пелену лет и ноября. Это была моя одноклассница.

Взгляд ее скользнул по мне, задержался на секунду дольше положенного. И когда она поняла, кто стоит перед ней, пошла мне навстречу.

– Лекси… – в ее голосе было не столько изумление, сколько настороженность, будто она увидела призрак.

– Эбигейл… – кивнула я, засовывая леденеющие пальцы в карманы куртки.

– Давно не виделись. – Голос ее был вежливым и пустым.

Мы не были близки. За все время в школе не набралось бы и десятка сказанных друг другу слов, несмотря на то, что мы учились в одном классе. Ее единственной компанией с начала старшей школы был Джон, высокий баскетболист из выпускного класса. Они липли друг к другу на каждой перемене, а на выходных либо болтались по улицам мимо моих окон, либо, если было тепло, валялись на траве в нашем подобии парка, где было ровно пять лавочек и… всё. Внезапно стало интересно, что произошло с ней после выпуска и где теперь ее возлюбленный.

– Как ты? – спросила я наконец, потому что больше ничего не приходило в голову.

Ее взгляд был внимательным, изучающим.

– В порядке, – ответила она слишком быстро, и я поняла, что это та же вежливая ложь, что и мой кивок.

Разговор не клеился, и я ляпнула первое, что пришло в голову.

– Я только что приехала, – пробормотала я, чувствуя себя идиоткой. Очевидно же. – Не подскажешь, во сколько….

– Я думаю, уже начинается, – перебила она меня. – Нам лучше поторопиться. – одноклассница переминалась с ноги на ногу, явно испытывая ту же неловкость, что и я.

Да, в нашем городке все всё про всех знали. И про мою семью – не образцовую, а ту, на которую показывают пальцами и о которой шепчутся за спиной – знали особенно хорошо. С матерью я уживалась с трудом, если это можно было назвать словом «уживаться». Чаще я просто существовала с ней в этом доме, а по ночам сбегала.

Как бы иронично это ни звучало, сбежать отсюда было некуда. Не спрятаться же на пустыре, где валяются остовы ржавых машин, или в лесу, где сырая тьма затягивает, как трясина. Конечно нет, но один вариант все же у меня был. В старшей школе у меня был парень, а у него – старый сарай, пахнущий сеном и мышами, а в нем – прохудившаяся лодка. В этой лодке я и спала, свернувшись калачиком, пока мать слетала с катушек от выпитых литров алкоголя и наш дом превращался в поле битвы. Все знали, что у нас «сложно». Но «сложно» – это было такое удобное, нейтральное слово, которое ни к чему не обязывало. Никто не вникал, не пытался помочь.

Побеги из дома начались после смерти отца. В целом, все ужасное со мной началось после смерти отца. Он хоть как-то держал нашу семью на плаву, хотя и сам понимал, что мы давно обречены. Все это понимали. Даже Эби, которая сейчас стояла передо мной и смотрела на меня не просто внимательно, а с какой-то опаской. Ее взгляд скользил по моему лицу, будто она искала в моих чертах что-то знакомое и пугающее – признаки той же безумной крови, того же хаоса, что поглотил мою мать. Она словно боялась, что гены возьмут верх, что я взорвусь здесь и сейчас.

– Пойдем, – наконец тихо выдохнула я, резко развернувшись и натягивая капюшон на голову.

Мне нужно было движение, хоть какое-то действие, чтобы разрядить это невыносимое напряжение. Я медленно зашагала в конец улицы по мокрому асфальту, и через мгновение услышала ее торопливые шаги позади.

– Как ты вообще? Где живешь и где училась после окончания школы? – вдруг начала Эбигейл, смотря прямо перед собой.

– Поступила в университет Айовы на переводчика, там и живу, – мой ответ прозвучал сухо, отрезая все дальнейшие расспросы. – А ты?

Она сделала паузу, а после тихо, и как мне показалось, с какой-то грустью ответила.

– А я здесь, – в её голосе послышалась глубокая, тихая грусть.

Возможно, она ждала вопросов или сочувствия, но я не могла вымолвить ни слова. Мой взгляд уже был направлен на здание в конце улицы на холме. Маленькая, ухоженная, ослепительно белая церковь болезненно ярким пятном выделялась на фоне серых, облезлых домов. Ее ворота и дверь были распахнуты. Внутри было слышно пение. У входа на каменных ступенях стоял высокий мужчина, а к его ноге, прячась от ветра, жался маленький комочек в ярком плащике.

– Мама! – внезапно пронзительный детский крик разрезал сырой воздух. Из-за спины мужчины выскочила девочка и помчалась к нам, прямо в объятия Эбигейл.

– Доченька, тише, здесь нельзя так громко кричать, – ее голос смягчился, став нежным и усталым одновременно. Она подхватила ребенка на руки, машинально поправив ей капюшон, и потрепала за маленький нос. Это простое, материнское движение выглядело так естественно и так чуждо для меня одновременно.

Следом за ребенком к нам подошел смуглый парень крупного телосложения, чье лицо я бы никогда не узнала, не будь оно так близко. На нем был нелепый черный костюм, в котором он казался скованным.

– Здравствуй, Алекса, – его голос был тихим и очень серьезным. – Прими наши соболезнования.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.

– Спасибо, Джон, – я смогла лишь кивнуть.

Не глядя на них, я медленно поплелась к зияющему черному проему дверей церкви. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто я шла по густому, вязкому меду.

Я замерла на пороге, пораженная, даже не зайдя внутрь. Снаружи церковь казалась маленькой и тесной, но внутри она обманывала глаз, уходя ввысь темными сводами, где терялся тусклый свет свечей. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным сладковато-горьким запахом ладана – он ударил в ноздри, как физическая преграда. Для меня, выросшей в нерелигиозной семье, этот запах был чужим, навязчивым, он обволакивал, лез в легкие, вызывая легкое головокружение.

Приглушенный гул молитвы, монотонный и печальный, исходил от фигуры в черном. Ряды полированных скамей были заполнены людьми. Я скользнула по ним взглядом и с горькой усмешкой узнала знакомые лица – соседи, знакомые из универмага, родители одноклассников. Те, кто при встрече отводил глаза, спеша перейти на другую сторону улицы. Те, кто за глаза шептался о пьяных криках из нашего дома, о том, «как та бедная девочка там живет».

А теперь они сидели здесь, вырядившись в свои лучшие темные наряды. Но если их позы были расслабленными, то лица – абсолютно пустыми. Ни искры настоящей жалости, ни тени подлинной скорби. Лишь вежливая, отстраненная серьезность и скучающие взгляды, блуждающие по витражам. Для них это было не прощание. Это было событие. Редкое, почти культурное развлечение в городе, где ничего не происходило. Повод выйти из дома, увидеть других, обменяться сплетнями. Смерть моей матери стала для них всего лишь ритуалом, который нужно было соблюсти. Им было плевать. Они пришли отбыть повинность, а после – обсудить все за чашкой кофе.

И в центре всего этого стоял – он.

Деревянный, лакированный до неестественного блеска – гроб. Темный, массивный, неподъемный. Он стоял на постаменте, и его полированная поверхность тускло отражала огоньки свечей, словно слезы. Он был таким же мрачным и закрытым, как и человек, лежавший внутри.

И только сейчас, в этот миг, когда глазам не осталось места для сомнений, а запах ладана въелся в кожу, жуткое осознание накрыло меня с головой, сбило с ног, вырвало почву из-под ступней. Воздух перестал поступать в легкие. Горло сжалось тугим спазмом. Я инстинктивно ухватилась за массивную, резную дверь, чтобы не рухнуть, впиваясь пальцами в холодное дерево. Перед глазами все поплыло, краски мира расплылись в грязное, серое пятно. Я судорожно пыталась вдохнуть, но вместо воздуха легкие наполнялись все тем же удушающим, сладким запахом ладана. От него кружилась голова, подкатывала тошнота. Один свистящий вдох. Второй. Третий.

Я задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. Церковь, люди, голос пастора— все это уплывало куда-то далеко, за пределы нарастающего гула в ушах. Я осталась одна посреди этого кошмара, одна со своим ужасом, своей болью, своим запоздалым, никому не нужным прозрением. И я не выдержала.

Звон в ушах заглушил все. Мое тело судорожно содрогалось, пытаясь вытошнить наружу всю боль, всю ненависть, все годы молчания. Раздался громкий грохот. Я ненавидела ее, проклинала, сбежала от нее. Но все же она была моей матерью, единственным родителем и близким родственником.

А теперь и ее не стало.