Читать книгу Однажды ты раскаешься - - Страница 5

Сознание возвращалось медленно, никуда не торопясь. Резкий запах нашатыря разорвал густой туман ладана и воска, и я вынырнула в реальность, как из глубины моря. И хотя мир всё ещё расплывался перед глазами, я сразу почувствовала: моя голова лежала на чём-то твёрдом и, в то же время, как мне показалось, тёплом и надёжном. Это было чьё-то колено. Напрягая зрение, стараясь поймать фокус, я увидела, как надо мной склонилось лицо: молодое, почти мальчишеское, удивительно спокойное. И я сквозь какой-то туман невольно принялась разглядывать его.

Первое, что я заметила, – это волосы. Темно-рыжие, с мягким отливом, они падали на лоб и казались почти золотыми. От этой тёплой медной пряди, выбившейся вперёд, трудно было отвести взгляд.

Потом – глаза. Чистые, цвета молодой хвои. Они смотрели прямо на меня, но не давили. В них было сосредоточенное внимание, и ещё что-то, что резало мне сердце – тихая, терпеливая жалость. И не та холодная вежливость, что я видела на других лицах сегодня, а искренняя, будто он и впрямь разделял мою боль.

В его чертах не было резкости: мягкая линия скул, правильный, ровный нос, чуть напряжённые губы. На коже у переносицы – мелкая россыпь веснушек, неожиданная и слишком земная для этого церковного мрака.

Моё сердце, бешено колотившееся в груди, начало замедлять свой бег, подстраиваясь под его ровное, глубокое дыхание. Вокруг меня рушился мир, а он был неподвижен и надёжен, как скала. И мне, всю жизнь бежавшей от любых оков, в этот миг отчаянно захотелось к этой скале прижаться и закрыть глаза.

Он бережно, но твёрдо водил у моего носа ваткой, от которой исходил тот самый едкий запах, а вот его пальцы, длинные и тонкие, напротив, пахли ладаном и воском. Я вдруг заметила, как он старается не смотреть мне прямо в глаза – словно между нами есть невидимая граница, которую он не имеет права пересечь. И именно это отчуждение почему-то притягивало.

– Дышите глубже, мисс, – негромко произнёс он.

Я отметила, что голос оказался ниже, чем я ожидала, с хрипловатой нотой, чуждой его возрасту. Он говорил это так, словно его единственной задачей в этот миг было вернуть меня в мир живых. И в его зеленых, полных сострадания глазах, я, вопреки всему, почти поверила.

Время замерло. Весь мир, вся его гнетущая тяжесть, всё шёпот и пение в храме – всё это расплылось, потеряло очертания, стало просто фоном. Единственной реальностью, ясной и ошеломляюще чёткой, стало задумчивое лицо, склонившееся надо мной.

«Что ты здесь делаешь, рыжий ангел?» – пронеслось в голове с жгучей, навязчивой настойчивостью, заглушая всё остальное. «Ангел? Я, наверное, ударилась головой», – мелькнула где-то на задворках сознания запоздалая, смущённая мысль. Но образ уже закрепился: парень с лицом, словно сошедшим с древней фрески, с глазами, в которых таится тихий, дикий лес.

Я не могла оторвать от него взгляд. Мои мысли, ещё секунду назад разбитые, вдруг сфокусировались на нём с болезненной остротой. На этих веснушках у переносицы, на рыжих ресницах, оттенявших зелень его глаз. На тихой, сосредоточенной силе, исходившей от каждого его движения.

Я поймала себя на том, что рассматриваю его слишком пристально. Изучаю каждую деталь, будто цепляюсь за них, чтобы не сорваться обратно в ту чёрную пустоту, где только смерть и одиночество.

Интересно, о чём он сейчас думает?

И в тот же миг меня ударило осознание: я лежу на скамье, на похоронах собственной матери и смотрю на лицо незнакомого парня, словно пытаюсь выучить его наизусть.

Стыд и вина захлестнули меня. Я резко выпрямилась, отстраняясь от него, чувствуя, как горят щёки. Только сейчас я заметила, что всё это время рядом, застыв в нерешительности, стояла Эбигейл. Её лицо было бледным, а в широко распахнутых светлых глазах читалась неподдельная тревога. Она присела на корточки передо мной так, что наши лица оказались на одном уровне. Её пальцы сжали край моей куртки судорожным, нервным движением.

– Лекси… С тобой всё в порядке? – её голос дрожал, и в этой дрожи было что-то неуместное, выбивающееся из всех рамок наших прошлых, холодных отношений.

«Почему?» – пронеслось у меня в голове. Мы никогда не были подругами. Мы едва ли были знакомыми. Так почему она смотрит на меня так, будто моё состояние что-то значит для неё?

– Да… да, всё хорошо, – мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Я откашлялась, стараясь придать ему твердости. – Всё в порядке, правда.

– Может, воды? – она не отводила испытующего взгляда, словно проверяя, не свалюсь ли я снова.

– Спасибо, Эби. Я справлюсь.

Мое внимание переключилось на рыжеволосого юношу. Он поднялся со скамьи и отошел на шаг, давая нам пространство, но всё ещё наблюдал, готовый помочь. Теперь я могла заметить, что он был высокого роста, а его тело было очень стройным, но местами худощавым.

– Спасибо вам, – выдохнула я, встречаясь с ним взглядом.

Он коротко кивнул, отводя взгляд.

– Сможете идти?

Прежде чем я успела ответить, из церкви его окликнула чья-то фигура, стоявшая поодаль. Юноша обернулся и с последним ободряющим взглядом в мою сторону беззвучно удалился, а темная грубая ткань его сутаны вскоре растворилась в полумраке.

В это время служба уже завершилась. Территория наполнилась шуршанием одежд, приглушенными шагами, сдержанным говором. Люди начали выходить из церкви, украдкой бросая на меня любопытные взгляды.

Эбигейл поднялась с корточек и, всё ещё выглядевшей встревоженной, обвела рукой мои плечи в странном, неуверенном жесте.

– Сейчас начнется погребение.

Я посмотрела на гроб, который уже вынесли на улицу, на людей, медленно к нему подходящих, на пастора, готовящегося к последней молитве. И снова почувствовала тошнотворную волну отчуждения.

– Я не могу, – выдохнула я, и голос сорвался на шепот. Стоять здесь, притворяться скорбящей дочерью… Делать вид, что мы были нормальной семьей… Это было бы верхом лицемерия. – Я еще не готова.

К моему удивлению, Эбигейл не стала меня переубеждать. Она лишь кивнула, а в ее глазах мелькнуло горькое понимание.

– Тогда пошли. Я провожу тебя домой.

Мы вышли на дорогу, и теперь холодный ноябрьский воздух, показался на удивление свежим после спертой, удушающей атмосферы внутри. Он обжег легкие, но был благодатен, как глоток воды после долгой жажды.

По дороге до дома мы молчали. Слова застревали где-то в горле, ненужные и неуместные. Я шла, уставившись в землю, видя лишь свои промокшие ботинки и её кожаные ботильоны рядом. Только стук каблуков да отдалённый гул отъезжающих машин нарушали тягостную тишину. Эбигейл крепко держала меня под руку, её пальцы впивались в мой рукав куртки с такой силой, будто она физически не давала мне рассыпаться на части и подкоситься моим ногам снова. Эта молчаливая опора была странной, но в этот момент – единственно возможной.

Мы уже почти подошли к моему дому, когда я по какой-то необъяснимой причине остановилась и обернулась.

Церковь стояла неподалёку, тёмным силуэтом на фоне блеклого серого неба, а рядом с ней двигалась небольшая процессия. Тёмные фигуры людей, медленно, словно чёрные жуки, двигались за угол здания. Они шли ровным, неспешным шагом за церковь. Туда, где за низким железным забором внизу виднелись серые, кривые зубцы старых надгробий. На кладбище.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь. Эбигейл, почувствовав моё напряжение, лишь сильнее сжала мою руку и тихо, без упрёка, потянула за собой.

– Пойдем, Лекси, – сказала она так мягко, что это прозвучало почти как просьба. – Пойдем домой.

Эбигейл, не выпуская моей руки, уверенно подвела меня к крыльцу моего дома. Она без колебаний вставила ключ в замок, провернула его с лёгким щелчком и толкнула дверь плечом – та подалась со знакомым скрипом, открываясь внутрь.

– Проходи, – бросила она через плечо, уже снимая куртку. – Я сейчас чай поставлю, – и, оставив меня в коридоре, она скрылась в дверной арке, отделявшей гостиную от кухни. Послышался стук посуды и скрип крана.

Я осталась стоять на месте, ощущая, как на меня обрушивается прошлое.

Дом не изменился. Совсем. Казалось, время здесь застыло в тот самый день, когда я его покинула. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, старой древесиной и чем-то сладковато-затхлым – забытыми яблоками в вазе или залежалым вареньем.

Взгляд скользнул по знакомым обоям – когда-то кремовым, с нежным цветочным узором, теперь пожелтевшим и потускневшим, местами отстающим от стен пузырями. Я прошла в гостиную. Над телевизором, как и много лет назад, выстроились фотографии в дешёвых рамках. Справа – я стою одна в выпускном платье, с натянутой улыбкой. В центре – снимок отца, сделанный ещё до моего появления: он смотрит на мир глазами, полными надежды, веря, что моё рождение, как волшебный ключ, отопрёт дверь в счастливую семейную жизнь. А слева – мать в день их свадьбы, её взгляд, устремлённый в объектив, полон какой-то настороженной отчуждённости, будто она уже тогда всё знала наперёд.

Мебель, массивная и безрадостная, стояла на тех же местах. Большое раскладное кресло между диваном и тумбой с телевизором с протёртой до дыр коричневой обивкой, где всегда сидел отец. Стеклянная стенка в углу с книгами, покрытыми уже не слоем пыли, а грязью. Диван у стены с большим окном, на котором валялся какой-то мусор и крошки. И журнальный столик посередине гостиной, на котором стояло около десяти грязных кружек.

Я сделала шаг, и пол отозвался всё тем же предательским, жалобным скрипом под пятой от стены половицей. Я помнила каждый этот звук, каждый запах, каждую трещинку на потолке. Это был не просто дом. Это была ловушка времени, музей моих несбывшихся надежд. Ничто не изменилось. Даже пыль на телевизоре лежала точно так же, как и пять лет назад.

Стоя посреди этой застывшей, немой жизни, я поняла, что сбежала лишь физически. А всё самое главное, всё самое тяжёлое – так и осталось здесь, в этих стенах, дожидаясь моего возвращения.

Рядом внезапно возникла Эбигейл. Она стояла беззвучно, держа в руках две кружки с чаем, и внимательно наблюдала за мной – за тем, как я замираю посреди комнаты, впитывая эту гнетущую атмосферу прошлого.

– Держи. Согреешься.

Я машинально взяла горячую кружку, чувствуя, как жар прожигает тонкую кожу и обжигает ладони, но не могла отвести взгляд от полки с фотографиями. Там, среди прочих, стояло и наше общее школьное фото, сделанное в выпускном классе. На нём Эбигейл, я и другие одноклассники стояли все с одинаково-наигранными улыбками.

– Почему ты здесь, Эби? – наконец вырвалось у меня, и голос мой прозвучал очень устало. Я повернулась к ней. – Я имею в виду… почему именно ты? Мы не настолько близки, чтобы ты встречала меня, отводила домой и заваривала мне чай.

Она отвела взгляд, словно своими словами я дала ей пощечину.

– В этом месте все всё друг о друге знают, – сказала она тихо. – И тебя я тоже знаю, но ты права, мы не настолько близки.

Она отставила свою нетронутую кружку на полку с фотографиями, рядом с улыбающимся лицом моего отца. Затем порылась в сумочке и достала смятый листок из блокнота.

– Я записала свой номер. Оставлю его здесь, на всякий случай. Если что-то нужно, позвони. Ты можешь это сделать просто на правах соседки или одноклассницы.

Она положила бумажку рядом с кружкой, словно совершая некий ритуал. Потом взглянула на меня быстрым, беглым взглядом.

– Мне пора. Джон и Лиза ждут.

Девушка двинулась к выходу, её шаги отдавались скрипом в деревянном полу, а рука уже легла на дверную ручку.

– Эби… – окликнула я её, всё ещё не в силах осознать эту странную, внезапную заботу. Дело было не в том, что я не умела быть благодарной, а в том, что я была благодарна человеку в моём собственном городе, а это было в новинку. Но всё же я сказала: – Спасибо.

Она лишь кивнула, не оборачиваясь, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна посреди застывшего прошлого, а на полке рядом со мной лежал смятый клочок бумаги – единственная ниточка, связывающая меня с настоящим.