Читать книгу Однажды ты раскаешься - - Страница 8

Вся следующая неделя превратилась в изматывающее сражение с грязью и призраками прошлого. Я объявила войну каждому углу, каждой пыльной поверхности на первом этаже – а он, к слову, был очень просторным. Прямо напротив входа, в пяти метрах, поднималась лестница наверх, слева сразу открывалось пространство гостиной, а справа угадывался проём на кухню. Именно там, среди старых шкафов и застывшего запаха затхлости, и разворачивалась сегодняшняя битва.

Я вычищала все поверхности, покрытые многолетним налётом жира и пыли, скребла и отмывала каждый сантиметр, выигрывая маленькие битвы: отправляла в мешок треснувшую посуду, оттирала до блеска раковину, покрытую ржавым налётом. А разбор ящиков напоминал археологические раскопки: оттуда выуживались сломанные открывашки, заплесневелые пакеты с крупами, протухшие специи – немые свидетельства медленного угасания.

Гостиная потребовала не меньше усилий. Пыль, копившаяся годами, казалось, не просто лежала на поверхности, а въелась в саму структуру дерева, став его частью. Мне пришлось вооружиться жёсткой щёткой и чистящей пастой, встать на колени и буквально соскребать её сантиметр за сантиметром. Пот тек с меня ручьями, спина ныла, но под слоем грязи проступал рисунок деревянного пола, и это придавало сил. Это уже было не просто мытьё – это было ритуальное очищение.

Ванная и туалет, к счастью, оказались в относительно приемлемом состоянии. Я ограничилась там минимальной уборкой, выбросив старые полотенца, засохшие куски мыла, пустые флаконы и использованную бумагу.

Я решила не трогать личные вещи – не сейчас. Сначала нужно было добиться чистоты и пустоты: выбросить всё лишнее, обнажить стены и пол. Ковыряться в старой памяти не хотелось, особенно когда вечером обещала зайти Эби. Вещи подождут, хаос можно будет усмирить и позже. Сегодня мне хотелось простого тепла от беседы с человеком, который не оценивал меня косым взглядом и не спрашивал о прошлом.

Оставалось совсем немного: вымыть коридор у лестницы и дождаться службу вывоза мусора. Гора чёрных мешков на крыльце уже росла, грозя обрушиться через край, но это уже не имело значения – работа была почти закончена.

Я отжала тряпку в ведре с мыльным раствором, пахнувшим хвоей и химией, и повела ею по полу, смывая последние разводы. С каждым движением жидкость в ёмкости становилась всё темнее. Я была так сильно сосредоточена на этом монотонном действии, что, когда в очередной раз опустила её в ведро, чтобы сполоснуть, оглушительный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть всем телом. От неожиданности мокрая ткань выскользнула из рук и шлёпнулась обратно в воду, забрызгав ноги ледяной мыльной жижей.

– Прекрасно… – прошипела я.

Вытирая руки о полотенце и, ворча про себя на службу самовывоза, что так напугала меня, я направилась к двери. Резко открыла её, уже собираясь бросить недовольную реплику, но замерла: на пороге стоял тот, кого я совершенно не ожидала увидеть.

– Здравствуй, Алекса, – произнёс тёплый и мягкий голос, который показался мне самым дружелюбным в мире.

Передо мной был тот самый рыжеволосый парень из церкви. Я замерла на мгновение, застигнутая врасплох его появлением и той уверенностью, с которой он занимал моё крыльцо, словно так и должно было быть.

– Просто Лекси, – поправила я его машинально, ощутив, как к щекам приливает тёплая волна. Сокращение моего имени всегда казалось мне своим, настоящим, в то время как «Алекса» звучало как что-то чужое и официальное.

– Меня зовут Тэйт. Извини, если помешал, – начал он, взгляд его скользил где-то мимо моих глаз. – Мы с отцом собираем помощь для семей из приюта: тёплую одежду, постельное, гигиену… Эбигейл обмолвилась, что ты… ну, разбираешь тут всё. Так вот, если попадётся что-то, что тебе уже не нужно, но ещё может послужить… мы с благодарностью заберём. Только если ты, конечно, не против.

Он говорил мягко, без намёка на давление, и в его словах не было ни капли жалости или снисхождения – только искреннее желание помочь другим и лёгкая надежда.

Ненадолго я зависла… тёплые свитеры, постельное бельё… я пыталась вспомнить, что осталось после моей беспощадной инвентаризации, тем временем как Тэйт смиренно ждал, не настаивая и не давя. Прошло несколько минут молчания, прежде чем я ожила.

– Да, конечно, – наконец выдохнула я, и мои собственные слова прозвучали неожиданно твёрдо. – Я как раз кое-что отложила. И ещё многое предстоит разобрать. Входи, пожалуйста. Только извини за беспорядок. Вернее, за то, что от него осталось.

Я с лёгкой улыбкой отступила, приглашая его войти.

Тэйт переступил порог, и его присутствие мгновенно изменило атмосферу в прихожей. Он казался таким большим и живым в этом вычищенном, но безжизненном пространстве. Парень окинул взглядом блестящий пол и пустые стены, и в его глазах мелькнуло неподдельное восхищение.

– Ты проделала огромную работу.

– Спасибо, – я почувствовала, как по груди разливается тепло. – Это было необходимо. Для душевного спокойствия. Вот здесь, – я махнула рукой в сторону коробок у стены, наконец ловя его взгляд. – Я ещё не всё отсортировала, но есть несколько тёплых вещей и даже постельное бельё… Никто ими не пользовался, они совсем новые.

Мы прошли в гостиную. Я внезапно остро осознала свою внешность – старые шорты, простая майка на тонких растянутых бретельках, растрёпанные волосы. Но взгляд парня не выражал ничего, кроме доброжелательного интереса к вещам.

– Вот они, – я показала на аккуратно сложенные коробки в углу. – Можешь посмотреть, если хочешь.

Он присел на корточки рядом с коробками, и я невольно отметила, как уверенно и в то же время бережно он двигается. Тэйт аккуратно приподнял крышку первой коробки.

– Это же шерстяные пледы, – он провёл рукой по ткани, и его пальцы коснулись её почти с благоговением. – Они такие тёплые. Спасибо… Это значит для них очень много, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучали живые, тёплые нотки, но взгляд его по-прежнему был прикован к пледу, а не ко мне.

– Мне… приятно, что они кому-то пригодятся, – я прошептала, глядя на его склонённую спину и затылок на медные пряди, выбивавшиеся из-под ворота обычного пальто. Сегодня он тоже не был одет в традиционную одежду, но был также облачён в чёрное, на фоне которого его рыжие волосы с веснушками заметно выделялись.

Он поднял на меня взгляд, и наши глаза наконец встретились. В его взгляде читалась какая-то глубокая, тихая серьёзность. Но стоило мне попытаться уловить в нём что-то ещё, он мягко, без резкости, отвёл глаза, словно случайно зацепившись взглядом за что-то за моим плечом.

– Ты делаешь большое дело. Не только для них. И для себя тоже. Не каждый способен так… отпустить, – произнёс он, и слова его снова прозвучали ровно и спокойно, будто прочитаны по невидимому манускрипту. Искренне, но без лишней эмоциональной окраски.

Я просто кивнула, не в силах найти ответ и отвести глаз от него. В этот момент за окном послышался грохот подъезжающего грузовика – теперь это точно была служба вывоза мусора.

– Кажется, мои «сокровища» уезжают, – пошутила я, пытаясь разрядить обстановку.

Тэйт встал, и его рост снова заполнил пространство.

– Мне тоже пора, – сказал он, направляясь к выходу. – Когда всё будет собрано, передай моему отцу. Он с утра до вечера в церкви. Каждый день.

– Хорошо, – ответила я слишком быстро, ловя себя на мысли, что не против бы поговорить ещё, но диалог был исчерпан.

– Хорошего вечера, Алекса, – кивнул он. Его взгляд на мгновение, непроизвольно, скользнул по моей майке, и он, будто поймав себя на этом, смущённо опустил глаза и быстро вышел за дверь.

– Хорошего вечера, Тэйт.

Я осталась стоять в дверях, провожая его взглядом, прислушиваясь к гулу двигателя и глухим ударам мешков, падающих в прицеп. Потом обернулась к коробкам. В душе снова поселилось то самое умиротворение, что и в церкви. Оно обволакивало, манило. А может, именно из-за моего детства оно так отчаянно притягивало? Эта тишина. Эта безопасность.

Закрыв дверь, я снова вернулась к ведру с тряпкой, чтобы продолжить уборку, но тишину, наполненную нежными отголосками недавнего визита, прорезала настойчивая мелодия входящего звонка. На экране вспыхнуло: «Эби».

– Лекси… – её голос прозвучал так тихо и приглушённо, что показалось, будто она говорит из-под земли. В нём не было ни привычной живости, ни лёгкой иронии – только сдавленное напряжение. – Прости, я не смогу сегодня прийти…

В трубке послышался короткий, неровный вздох.

– Что-то случилось?

– Лизе плохо. Кажется, отравилась в саду. Её сейчас… – голос Эбигейл дрогнул и сорвался на шёпот, – её сейчас рвёт. Извини.

Всё тепло, оставленное визитом Тэйта, мгновенно испарилось.

– Тебе помочь? Я могу приехать, отвезти вас к врачу!

– Нет-нет, – она ответила поспешно, почти испуганно. – Всё… Всё под контролем. Джон уже здесь. Просто… прости. Я завтра позвоню.

Не дав мне вставить и слова в ответ, она сбросила вызов. В ушах зазвенели короткие гудки, такие же безжизненные, как её голос.

Я опустила телефон, всё ещё сжимая его в потной ладони. Радостное ожидание вечера сменилось холодной, тошнотворной тревогой. Я смотрела в окно на темнеющее небо и думала о маленькой девочке в жёлтом плащике и её матери, чей голос только что ломался от бессилия. Мои собственные проблемы внезапно показались ничтожными и бесконечно далёкими.

Я ходила по комнате, нервно теребя телефон. Могла ли я им помочь? Была ли я всё ещё слишком чужой, чтобы влазить? Мысль о Лизе – маленькой, хрупкой, такой живой – не давала просто ждать.

Я снова разблокировала телефон, набрала номер Эби и сбросила его до первого гудка. Потом схватила ключи от машины. Я не знала, что им нужно, но могла купить всё, что может понадобиться: лекарства, воду, что-то лёгкое. Я могла просто привезти это и оставить у двери. Не лезть. Не мешать. Но дать понять, что они не одни.

Я выскочила на крыльцо, хлопнув дверью, и бросилась к машине. Мои страхи и сомнения отступили. Прямо сейчас существовала только тёмная дорога, освещённая витрина круглосуточной аптеки и тихий дом, где кому-то было плохо. И я, наконец, могла сделать то, чего никто не сделал для меня в детстве, – просто быть рядом, пусть даже моё присутствие ограничится пакетом на пороге.