Читать книгу Однажды ты раскаешься - - Страница 6

Дальняя дорога дала о себе знать всей накопленной усталостью. От Айовы до Гарретт-Каунти – без малого восемьсот миль, или примерно тысяча триста километров. Пятнадцать часов за рулем, если не считать коротких остановок на заправках, где я пила безвкусный кофе и смотрела на чужие, уставшие лица.

Тело ныло от усталости, каждый мускул кричал о перенапряжении. Даже чай, приготовленный Эбигейл, не смог полностью снять дрожь и тупую боль в висках, хотя его тепло медленно разливалось по жилам, смывая остроту пережитого дня. Оно согревало изнутри, убаюкивало.

Голова сама потяжелела и нашла опору на протертой коричневой обивке дивана – той самой, на которой когда-то сидел отец. Последнее, что я помню, пахло пылью и старым домом. А еще пахло тоской. А потом я провалилась в глубокий, беспросветный сон с кошмарами из прошлого, о которых я старалась не вспоминать все пять лет.

Он начинался не со звука, а с вибрации – будто где-то глубоко под землей били в гигантский барабан. Потом приходил запах: раскаленного асфальта, пыли и чего-то медного, сладковатого. И только потом – голос. И не один, а целый хор.

Боевой клич разносился вокруг, вплетаясь в ритм ударов, в крики, в бешеное дыхание толпы. Он звучал как приговор, как хор безумия, подстёгивая и без того осатаневших зрителей. В этом жутком звуке слышалось нечто звериное – как будто из глубин времени вырвался дух расправы. Но это была всего лишь толпа из одиннадцати человек, которая визжала, подбадривала и аплодировала.

Окружение всегда было одинаковым, а вот то, что происходило внутри этого дьявольского круга. всегда менялось, словно картинка из калейдоскопа. Но я… Я всегда была там. Стою в самой гуще и смотрю за всем этим, а мое тело – не мое. Оно из бетона и страха. Я пытаюсь крикнуть, но звук разбивается о внутреннюю стену, глухую и непроницаемую. Я пытаюсь сделать шаг, но ноги врастают в землю по щиколотку. А затем…

А затем я просыпаюсь в холодном поту и с ужаснейшей головной болью, словно все это время кто-то стоял рядом со мной и наяву кричал мне все это в ухо.

В этом доме мне никогда не снились хорошие сны. Это место, казалось, высасывало все соки из реальности, а из подсознания, наоборот, вытягивало наружу самые темные образы. Оно не давало надежды даже в мечтах, не позволяя унестись куда-то далеко, к другим горизонтам. Здесь даже во сне ты оставался запертым в своих кошмарах.

За окном все еще была ночь, тихая и беспросветная. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых балок где-то над головой. Сон не принес облегчения, а наоборот, только тяжесть в конечностях и горькое послевкусие возвращения да воспоминания о моем темном прошлом. Поднявшись, я схватилась руками за голову и чуть не взвыла. Я знала, что все то время, что я пробуду здесь, будет особенно тяжелым для меня, но я надеялась, что как можно скорее покину этот дом.

Цель моего приезда была четкой и безрадостной. Похороны, спасибо социальной службе округа, остались позади, и теперь предстояло сделать самое трудное – разобрать вещи и, очистив этот дом от призраков, продать его.

Мне предстояло всё перебрать: каждую безделушку, каждую книгу, каждую фотографию. Безжалостно отсортировать: на выброс и – самое ценное – то, что можно упаковать и забрать с собой. То немногое, что не было отравлено воспоминаниями о ссорах, о криках, о пьяном материнском горе. А затем – выставить этот дом на продажу. Навсегда стереть это место с карты своей жизни.

Первое, что я сделала, – прошлась по всему первому этажу, включая каждый свет, каждую лампу, люстру в гостиной и даже маленький ночник в форме совы на кухне, который я ненавидела с детства. Я нуждалась в ярком, безжалостном, электрическом свете. Мне нужно было видеть врага в лицо. И тот предстал во всей своей ужасающей ясности.

То, что в полумраке казалось просто тенями и нагромождением, теперь обрело чёткие, отвратительные очертания. Дом был не просто застывшим во времени. Он был погребен под слоем хаоса и запустения.

По всему полу гостиной были разбросаны смятые газеты, их пожелтевшие страницы покрывали ковер, как осенняя листва. Повсюду валялись пустые стеклянные бутылки – из-под вина, дешёвого виски, лекарственных настоек – они стояли у ножек кресел, на подоконниках, под столом, поблёскивая тусклым стеклом. Рядом с ними лежали пустые блистеры от таблеток и картонные упаковки, названия которых я боялась прочитать.

Повсюду была грязь: тонкий слой пыли на каждой поверхности, липкие разводы и груда немытой посуды на журнальном столике, от которой исходил запах прокисшей еды. Меня чуть не вырвало. В каком же безобразии, в какой ужасающей нищете духа и быта она жила все эти годы?

Я, почти не дыша, отступила к входной двери, выскочила на крыльцо и сделала несколько глубоких глотков холодного ночного воздуха. Потом, собравшись с духом, направилась к машине, вытащила оттуда свою дорожную сумку и рюкзак с ноутбуком.

Мой ноутбук. Моя работа. Мой якорь в нормальной, реальной жизни. Я любила её. Эта работа позволяла мне зарабатывать деньги, не сливаясь с серой массой, не просиживая штаны в душных офисах с подложными улыбками. Я могла переводить статьи, договоры, художественные тексты, лёжа на диване в своей уютной съёмной квартире в Айове, попивая кофе. Это была моя свобода. Моя независимость. И сейчас этот синий рюкзак был единственным напоминанием о том, кто я есть на самом деле.

Я занесла вещи внутрь и, не глядя на творящийся вокруг кошмар, быстро поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Я автоматически потянулась к ручке – наглая, тугая железка, не поддавалась привычному движению. Заперто на ключ.

Странно. Я точно помню, как закрывалась в комнате изнутри, поворачивая маленькую кнопку-блочку, чтобы отгородиться от ссор и криков. Но никогда – никогда! – не закрывала её снаружи. У меня даже не было своего ключа.

Лёгкая дрожь пробежала по коже. Я поставила сумку и рюкзак на пол у двери, прислонив их к стене, покрытой трещинами. Значит, это сделала мать. После моего отъезда – она запечатала мою комнату.

Я снова спустилась вниз, в гостиную. Мой взгляд упал на старую, покосившуюся тумбочку из светлого дерева, что стояла в углу рядом с диваном. «Свалка» – так мы её всегда называли с отцом. Место, куда мать совала всё, что «ещё может пригодиться»: сломанные ручки, пуговицы, старые очки, просроченные купоны, бесполезные мелочи, которые никогда больше не видели света.

Я опустилась на колени перед ней. Ящик заедало, пришлось потянуть с силой. Он выдвинулся с громким скрежетом, обдав меня запахом старой бумаги и пыли.

Внутри царил хаос, достойный всего дома. Я стала рыться в этом хламе, сгребая пальцами груды никому не нужного барахла. Клубки пыли взметнулись в воздух, заставляя меня чихать. И тут мои пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое на самом дне, под кипой старых газет.

Я отбросила бумаги в сторону. На потрескавшемся дне ящика лежал маленький, тусклый ключик. Простой, старомодный, с одним единственным зубцом. Рядом с ним валялась сломанная цепочка от моих детских серёжек и пустая склянка от духов.

С этим маленьким, невзрачным кусочком металла, найденным в груде мусора, я снова поднялась наверх и вставила ключ в замочную скважину. Он вошёл туго, с сопротивлением, будто не желая открывать то, что было скрыто так долго. Я нажала на дверь плечом, и та приоткрылась.

Комната была похожа на поле боя. Тот день моего побега навсегда врезался в память не как воспоминание, а как шрам. И сейчас, спустя пять лет, я снова стояла на пороге этого ада, который так и не был убран. В воздухе всё ещё витал застоявшийся дух ярости и отчаяния, и он был осязаемым, как и тогда.

Стены, когда-то розовые и нежные, теперь были испещрены тёмными подтёками, словно от брызг, и глубокими царапинами. Обои свисали клочьями, обнажая гипсокартон, как кожу, содранную до мяса. Пол был усеян осколками моей прежней жизни. Книги – те самые, что были моим спасением, – лежали с вырванными страницами, их переплёты были сломаны, обложки заляпаны чем-то тёмным. Постеры с группами, чья музыка давала мне силы, были изорваны в ленты, на некоторых остались отпечатки грязных подошв.

В центре комнаты, как символ окончательного уничтожения, лежала куча моей одежды. Но это была не просто аккуратно сложенная стопка для благотворительности. Платья, футболки, джинсы были изрезаны ножницами, растерзаны в клочья, некоторые – испачканы в чём-то, что я боялась опознать. Каждый клочок ткани был молчаливым свидетельством её безумия, её попыткой уничтожить всё, что было связано со мной.

А на кровати… на кровати, с которой было сорвано и скомкано постельное бельё, лежал мой плюшевый медвежонок по имени Бадди. Отец подарил его мне на мой пятый день рождения. Я засыпала с ним в обнимку каждую ночь, шептала ему свои секреты, плакала в его мягкую шерстку. Теперь он лежал на боку, неестественно вывернутый. Его аккуратные чёрные глазки-бусинки, которые всегда смотрели на меня с преданностью, были выдраны, оставив после себя рваные дыры. А его голова… его голова была оторвана. Она валялась в ногах кровати, наполовину скрытая скомканной простынёй, с торчащей наружу жёлтой синтепоновой набивкой.

Я медленно, очень осторожно, подошла и подняла её. Плюш был грубым и грязным. Внутри, среди синтепона, тускло блеснула старая, потускневшая монетка – та самая, что я спрятала ему в голову на удачу, когда мне было семь лет.

Из груди вырвался сдавленный стон. Это была не просто игрушка. Это было моё детство. Моя невинность. Моя любовь. Всё, что у меня осталось от отца. И она уничтожила это с такой жестокостью, с такой ненавистью, что сердце разрывалось на части. И как после всего этого я могла скорбеть по ней?

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках обезглавленного медвежонка, и вспоминала ту девочку, которой когда-то была, и ту женщину, которая так и не смогла найти в себе ничего, кроме тьмы, чтобы оставить мне в наследство. Но внутри уже не было боли, не было слёз, было лишь грустное сожаление по тому, что мои восемнадцать лет я прожила не как другие обычные дети.

Сбросив с себя пропылённую, пропахшую дорогой одежду, я с облегчением натянула чёрные джинсы и мягкий тоненький свитер. Это был мой старый домашний доспех, и он пах стиральным порошком из моей квартиры в Айове – чистотой и другим, нормальным миром.

Поставив рюкзак с ноутбуком и сумку на единственный свободный уголок стола, я обвела комнату взглядом, и у меня перехватило дыхание. Масштаб разрушения был чудовищным. Уборки здесь было просто немерено.

Спустившись вниз, я снова распахнула багажник своей машины. Внутри аккуратно ждали своего часа пакеты с бытовой химией – едкие, резко пахнущие средства против плесени, жира и многолетней грязи, которые я купила и привезла из Айовы, упаковки перчаток, стопка сплющенных картонных коробок и рулон скотча. Я была готова к этой войне. Подняв всё на второй этаж, принялась за дело.

Я собирала ненужный хлам в чёрные мешки для строймусора. Они наполнялись с тревожной скоростью: осколки фарфора от разбитой вазы, смятые газеты с датами пятилетней давности, пустые бутылки, которые звенели, словно погребальный колокольчик, когда я их бросала в пакет.

Я срывала обои, которые висели клочьями, как струпья на ране. Под ними открывалась стена – серая, покрытая жуткими разводами и пятнами, а штукатурка осыпалась мне под ноги.

Я старалась не думать. Включила на телефоне громкую, агрессивную музыку, чтобы заглушить голоса прошлого. Но они всё равно пробивались сквозь ритм.

Вот из груды хлама показался уголок старого фотоальбома. Я машинально потянулась к нему, стряхнула пыль. На пожелтевшем снимке – я, лет семи, на качелях. Отец меня толкает, а мать стоит поодаль, улыбается своей ехидной, ядовитой улыбкой. Рука сама разжалась, и фотография полетела в мешок.

Каждая вещь была миной замедленного действия. Каждый клочок бумаги, каждый обломок – осколком зеркала, в котором отражалось наше сломленное прошлое. Я трудилась с яростью, с ожесточением, сдирая с этого дома слой за слоем его больной, мёртвой кожи, пытаясь докопаться до самого основания – холодного и безмолвного, где, как я надеялась, уже не будет ничего, что могло бы меня ранить.

Я так увлеклась этим катарсисом, этой яростной борьбой с хаосом, что полностью выпала из реальности. Ритмичные звуки отрывающегося скотча, рвущаяся бумага, глухой стук летящих в мешок предметов, грохот пустых бутылок – всё это слилось в гипнотический, почти ритуальный танец разрушения во имя будущего очищения.

Я не заметила, как за окном густая синева ночи сменилась бледной, молочной дымкой рассвета. Оглушительная музыка, которую я выкрутила на полную катушку, заглушала все посторонние звуки. Поэтому, когда я наконец обернулась на смутное движение, от неожиданности вздрогнула и чуть не подпрыгнула на месте. На меня падал тяжёлый, укоряющий взгляд. В дверном проёме двери стояла миссис Хиггинс, наша соседка. Она смотрела на меня не моргая, и её лицо, изборождённое морщинами, было каменным.

– Ну что, – её голос прозвучал хрипло, словно скрип несмазанной петли. – Разобрала уже её вещи? Всё на свалку, да? Поскорее бы забыть, как мать свою схоронила, и обратно уехать в свою жизнь?

Она сделала шаг вперёд, и её глаза, маленькие и колкие, как булавки, обвели комнату, полную мусорных мешков.

– Она ведь тебя ждала все эти годы. А ты… – она фыркнула, и в этом звуке была целая пропасть презрения. – Ты даже проводить её нормально не смогла. Примчалась, упала в обморок, а теперь тут стены скребёшь. Словно и не было ничего. Словно и не мать она тебе.

Она покачала головой, и в её взгляде читалась не просто злость, а какая-то старая, выношенная обида за тех, кого бросают.

– Хороша дочка. Уехала, а теперь вернулась, чтобы и следы замести.

Не дав мне сказать ни слова в ответ, она плюнула на пол – прямо на порог моей комнаты – развернулась и ушла, оставив меня в одиночестве с грузом её слов.

«Теперь я плохая дочь. Ну, конечно. О мёртвых – или хорошо, или ничего. А на живых можно вылить всё. И все забыли её крики по ночам. Забыли, как сами же шептались за её спиной. А теперь – я монстр».

Я сняла перчатки, липкие от пыли и чего-то ещё, и бросила их на пол. Они легли безжизненно, как сброшенная кожа. Комната, ещё несколько часов назад бывшая символом хаоса, теперь была заполнена чёрными, пузатыми мешками с мусором. И только в углу, одинокая и кажущаяся такой хрупкой, стояла одна небольшая картонная коробка. В ней лежало то немногое, что я решила спасти: несколько фотографий, отцовские часы, моя детская метрика. Капля света в море тьмы.

Одна комната была готова. Впереди ещё четыре. «Я заслужила отдых и еду», – твёрдо сказала я себе, разминая уставшие мышцы.

Я принялась выносить мешки на крыльцо. Они были тяжёлыми, неподъёмными, не только физически, но и метафорически. Я сваливала их под навесом крыльца, где им не угрожали бы осадки. Позже, когда их соберётся достаточно, я позвоню в службу и закажу вывоз. Мысль запихнуть эту гниющую память в машину отца, вызывала у меня физическое отвращение. Она была слишком хороша для этого.

Разобравшись с мусором, я набралась смелости и направилась в ванную. Там, к моему удивлению, было не так катастрофично. Вездесущая пыль и паутина, конечно, но не то разрушение, что в моей комнате. Видимо, мать часто заходила сюда. Я смогла принять быстрый душ, кипятком смывая с себя липкую пыль, пот и усталость, стекавшие с меня грязными ручьями.

Вставая перед запотевшим зеркалом, я провела ладонью по стеклу, чтобы наконец взглянуть на себя. Мои чёрные, словно уголь, волосы от влаги лишь слегка примялись, но сохранили свою упрямо прямую структуру, ниспадая тяжёлыми, мокрыми прядями из небрежного пучка. Я автоматически поправила длинную, рваную чёлку, которая намочившись, прилипла ко лбу, но всё же исправно скрывала мой высокий лоб. Я всегда завидовала девушкам с мягкими локонами и с завидным упорством пыталась завивать свои, но безжалостная структура волос сопротивлялась любому виду плойки или бигуди. Здесь, слава богу, наряжаться было не для кого. Да и моя косметичка, к слову, была до смешного скудна: чёрная тушь для ресниц, чтобы хоть как-то обозначить взгляд серых, словно прозрачных глаз; чёрный жирный карандаш для глаз, подаренный соседкой по комнате во время учёбы; и блеск для губ с тёплым коричневым оттенком – единственная уступка тщеславию, чтобы не выглядеть совсем призраком.

Я высушила волосы феном, но даже горячий воздух не смог придать им формы – они просто распрямились и легли на плечи тяжёлыми, прямыми прядями. Моё лицо на фоне этой тёмной массы казалось бледным. Высокие скулы, унаследованные от отца, сейчас были слишком резко очерчены усталостью, а глаза – слишком большими от недосыпа и пережитого напряжения. Я провела пальцами по синякам под ними, но стереть их было невозможно.

Искать что-то съедобное в материнском холодильнике было делом не просто безнадёжным, но и откровенно опасным. Я лишь приоткрыла его и захлопнула от гнилостного запаха, исходящего от почерневших овощей и вздутых пакетов с непонятным содержимым. Мой желудок сжался от голода и брезгливости.

Стало ясно: нужно ехать за провизией. Я здесь явно не на один день и питаться консервированным горем и пылью я не собиралась. Приличный универмаг был в соседнем городке, в двадцати минутах езды. Мысль о том, чтобы закупиться нормальной едой и кофе, стала единственным светлым пятном в этом мрачном дне.