Читать книгу Однажды ты раскаешься - - Страница 9

На следующее утро я проснулась с непривычно лёгкой головой и странным, почти неприличным чувством покоя. В доме пахло чистотой и свежим кофе – я наконец отмыла застывшую старую кофеварку.

Удивительно, но за эти дни я не только вычистила дом, но и впервые за долгое время выспалась. Сон приходил сразу как награда за изматывающий труд, тяжёлый и без сновидений. Если бы миссис Хиггинс, наша вечно осуждающая соседка, узнала, что я не рыдаю ночами, она бы пришла в ярость. Но факт оставался фактом: я не скорбела.

Я проживала горе не слезами, а тряпкой и потом. Каждый вычищенный сантиметр, каждый выброшенный хлам были актом изгнания. Я не стирала память о матери – я расчищала пространство, чтобы эта память могла наконец дышать, не отравляя всё вокруг.

Конечно, мне не было всё равно. Грусть никуда не делась, она стала похожа на старый шрам – не болела постоянно, но напоминала о себе. Однако сегодня утром привычная тяжесть вины и ответственности уже не давила так, как в первый день. Она стала… терпимой.

Я потянулась, с наслаждением чувствуя лёгкую боль в мышцах – приятное напоминание о проделанной работе. Спальня матери, последнее пристанище хаоса, могла и подождать. Сегодня у меня было слишком хорошее настроение, чтобы портить его этим. В памяти всплыла просьба Тэйта – связаться с его отцом, когда разберу вещи. Мысль о том, что в церкви я скорее всего снова увижу его самого, отозвалась внутри тихим, тёплым волнением. И, конечно, Эби должна была перезвонить.

Пока я стояла на крыльце, закутавшись в старый, невероятно мягкий халат, привезённый из Айовы, и пила кофе, в воздухе витало то особенное предснежное затишье, когда мир замирает.

Я смотрела на этот пейзаж и думала о Рождестве – празднике, который не любила с детства. В нашем доме он никогда не ассоциировался с чудом или волшебством. Это было время громких ссор, разбитых ёлочных игрушек и напряжения, которое висело в воздухе.

Позже, в университете, я научилась относиться к нему иначе – как к простой дате в календаре, паузе между семестрами. Я встречала его с весёлой, шумной соседкой по общежитию, если она никуда не уезжала, или одна, если она отправлялась к родителям. Мы заказывали пиццу, смотрели глупые комедии, и это было… нормально.

Но теперь всё было иначе. Впервые за время после выпуска я не знала, где и с кем мне предстоит встретить Рождество и Новый год. Остаться здесь? Вернуться в свою пустующую съёмную квартиру в Айове? Ни один вариант не вызывал ничего, кроме лёгкой тоски.

Снежинки, которых я ждала, стоя на улице, так и не посыпались. Небо лишь хмурилось ещё суровее, обещая что-то: то ли снег, то ли дождь, то ли просто продолжение декабрьской слякоти. Я сделала последний глоток остывшего кофе и, почувствовав, как лёгкая дрожь пробегает по телу, зашла внутрь.

Сегодня я позволила себе небольшую передышку, устроившись на диване с ноутбуком на коленях. Домашний Wi-Fi, после его оплаты, конечно же, к моему удивлению, работал исправно. На почте висело несколько заказов, и я выбрала самый объёмный и прилично оплачиваемый – перевод современного романа. Погружение в чужие слова, в ритм другого языка, было лучшей терапией. Я так увлеклась, подбирая идеальные эквиваленты и вживаясь в стиль автора, что не заметила, как наступил вечер. Лишь затекшие мышцы в спине и ягодицах давали о себе знать так же сильно, как урчащий живот. С тяжёлым вздохом я отложила ноутбук и направилась на кухню, решив приготовить себе что-то, напоминающее нормальный ужин.

Пока я доставала из холодильника остатки овощей, а из шкафчика – купленную мной пачку макарон, память невольно возвращала меня в прошлое. Всплыло не просто воспоминание, а целый срез жизни – одно из тех отвратительных, липких воспоминаний, которые, казалось, намертво въелись в стены этого дома.

После смерти отца здесь кончилась не просто еда. Кончилась сама идея заботы, распорядка, нормальной жизни. Холодильник опустел и покрылся изнутри мерзловатой слизью, а его дверца стала открываться всё реже. Еду для матери окончательно заменил алкоголь – от дешёвого пива до чего-то крепкого, мутного и отвратительно пахнущего, что она приносила в бутылках без этикеток.

Мой голод её, кажется, не волновал. Впрочем, как и я сама. Поэтому один вечер врезался в память особенно ярко.

Мне было тринадцать. Я сидела на кухне и пыталась делать уроки. В воздухе, как сейчас помню, висел тяжёлый запах перегара. Я не ела два дня и была так голодна, что у меня сводило живот, и я, заикнувшись, спросила: «Мама, когда мы будем есть?»

Она медленно повернулась ко мне. Её глаза были стеклянными, пустыми. Секунду она молчала, а потом её лицо исказила такая гримаса бешенства, что я инстинктивно вжалась в стул.

– Есть? – её голос был хриплым, ядовитым шепотом. – Ты хочешь есть? Я тут с ума схожу от горя, а ты про еду думаешь!

Она резко встала и подошла ко мне вплотную. Запах перегара был таким удушающим, что я постаралась как можно скорее встать и отпрянуть от неё к стене.

– Тебе тринадцать, Алекса! Иди и подработай! Универмаг, заправка – куда угодно! Ты должна заботиться обо мне сейчас! Это твой долг! Я в трауре, понимаешь? В трауре!

Она кричала это мне в лицо, а потом схватила с полки первую попавшуюся банку с маринованными огурцами – ту самую, что принесла миссис Хиггинс, – и швырнула её в стену рядом с моей головой. Стекло разбилось с оглушительным треском, а рассол и куски огурцов брызнули на меня, на обои, на мои учебники. Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке течёт что-то холодное и солёное – то ли рассол, то ли слёзы.

– Вот твоя еда! – просипела она, вся трясясь от ненависти. – Ешь!

Она пила и при отце, конечно. Но он умел её укротить. Одной фразой, одним взглядом он мог остановить надвигающуюся бурю. А когда его не стало, её не просто понесло течением. Она сама превратилась в бурю – слепую, разрушительную, сметающую всё на своём пути. И в самые тяжёлые ночи, когда её накрывало с особой силой, она находила причину всех своих бед. Во мне.

«Это из-за тебя он так много работал!» – её голос дребезжал, как натянутая струна. – «Это ты его в могилу свела! Ты его добила!»

Неважно, что он погиб из-за сорвавшейся балки на стройке. Ей нужен был виноватый. И этим виноватым была я.

Я стояла, опершись о кухонный стол, и смотрела в одну точку, чувствуя во рту привкус той самой горечи – от страха, от голода, от унижения.

Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил меня вздрогнуть и вырваться из оков памяти. Сердце ёкнуло. Кто это мог быть? Эби? Тэйт?.. Или, не дай Бог, миссис Хиггинс, пришедшая проверить, не танцую ли я на костях матери?

И всё же я надеялась, что это Эби, которая наконец-то вышла на связь. Но когда я открыла дверь, то остолбенела. Сейчас я бы обрадовалась даже своей сварливой соседке, но на пороге была не она.

Высокая, грузная фигура заслоняла весь проход. Старая косуха, потёртая толстовка. А главное – лицо и руки, сплошь покрытые татуировками. Не яркими картинками, а какими-то тёмными, мутными символами, переплетениями линий и теней, смысл которых был мне непонятен и оттого ещё более пугающим. Они делали его огрубевшее лицо ещё мрачнее, а холодные, колючие глаза казались единственными живыми пятнами в этой паутине из чернил. И та самая ухмылка – кривая, самоуверенная, знающая себе цену. Ухмылка, которая возвращала меня прямиком в самые тёмные уголки школьных коридоров, в те моменты, когда я старалась стать невидимкой.

Я молилась, чтобы наши пути никогда больше не пересекались. Но, видимо, пути Господни неисповедимы, раз я оказалась здесь – в этом проклятом городе, где сплетни разлетаются быстрее, чем мухи на падаль. А он стоял на моём крыльце.

– Шон? – выдохнула я испуганным шёпотом.

Его ухмылка растянулась ещё шире, обнажая желтоватые зубы. В его глазах читалось не просто узнавание, а удовольствие охотника, нашедшего свою добычу после долгих поисков.

– Лекси-Лекси… – протянул он, и моё имя на его языке звучало как грязное ругательство. – По нашему захолустью слух пошёл, а я не поверил. Думаю, не может быть. Лекси, которая сбежала в большой город, вернулась в нашу дыру? Решил сам проверить. И вот ты здесь…

Внутри всё оборвалось и упало. Сердце заколотилось где-то в горле, вышибая воздух короткими, бесполезными вздохами. Этот голос, этот взгляд – они были частью тех кошмаров, что преследовали меня все эти годы. По спине пробежали мурашки, а ладони стали влажными. Я инстинктивно сделала шаг назад, в глубь прихожей, желая захлопнуть дверь, но его ботинок уже непроизвольно упёрся в торец, блокируя её.

– Надолго приехала?

– Ненадолго, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он звучал тонко и испуганно, точно у затравленного зверька.

– Ненадолго? – Его лицо на мгновение застыло, а затем уголки губ плавно, почти лениво, опустились в плохо скрываемую насмешку. – А я уж обрадовался. Думал, старые времена вспомним. Не хочешь пригласить меня внутрь? Выпить за встречу? – Его взгляд скользнул за мою спину, вглубь дома, с откровенным, хищным любопытством.

Мысль о том, чтобы впустить его сюда, в моё только что отвоёванное безопасное пространство, вызывала приступ тошноты. Этот дом пережил слишком много боли, чтобы впустить в себя её новое воплощение.

– Я не одна, – солгала я, цепляясь за первую же пришедшую в голову отговорку. Голос задрожал, выдавая меня с головой. – Я жду гостей. С минуты на минуту.

Шон медленно, насмешливо покачал головой, его глаза сузились до щелочек.

– Да ну? – произнёс он с притворным сожалением, но в тоне слышалась непоколебимая уверенность, что он меня раскусил.

– Ну да.

Мы оба вздрогнули и резко обернулись на звук.

На дорожке, ведущей к дому, стояла Эбигейл. В руках она держала большой поднос, завёрнутый в блестящую алюминиевую фольгу, а её прямой взгляд на Шона был твёрдым и холодным.

– Я и есть тот гость, – сказала она ровным, не допускающим возражений тоном. – Мы с Лекси как раз собирались поужинать. Что-то нужно, Шон?

Он опешил. Ухмылка сползла с лица, сменившись растерянностью, а затем – быстро темнеющей злостью. Он явно не рассчитывал на свидетелей. Его глаза метались между моим испуганным лицом и её спокойным, будто оценивая новый расклад.

Эби, не дожидаясь ответа, уверенно поднялась на крыльцо, буквально вклинившись между нами. Она слегка толкнула подносом в его грудь, заставив отступить на шаг, и прошла в прихожую, оставив за собой тёплый, уютный запах еды.

– Входи и закрывай дверь, Лекси. Сквозняк, – бросила она через плечо. – А тебе, Шон, хорошего вечера.

Она произнесла это как непреложный факт, прощание, не требующее ответа. Я молниеносно отступила назад, и дверь с глухим щелчком захлопнулась прямо перед носом ошеломлённого Шона, отрезав меня от его мерзкой ухмылки.

Я прислонилась спиной к прохладному дереву, сердце колотилось о рёбра, колени дрожали. Снаружи несколько секунд царила тишина, а затем послышались тяжёлые, удаляющиеся шаги по гравию.

Опасность миновала. На этот раз.

– Лекси? – голос Эби прозвучал тихо, но чётко. – Ты в порядке?

Я сделала глубокий, прерывистый вдох и оттолкнулась от двери, принуждая себя выпрямиться. Дрожь в коленях всё ещё не прошла.

– Да, – мой голос прозвучал сипло. – Просто… не ожидала его увидеть.

Я повернулась и увидела Эби, стоящую посреди моей вычищенной кухни. Она сняла пальто и повесила его на вешалку у двери с какой-то почти домашней непринужденностью, как будто делала это каждый день. В её взгляде не было жалости – только твёрдое, понимающее сочувствие.

– Если честно, я никогда не понимала, почему ты с ним встречалась, – сказала она без осуждения, просто констатируя факт. – Он же… мерзкий…

Она сняла фольгу с подноса, и кухня мгновенно наполнилась божественным ароматом: томлёное мясо с травами, поджаристый картофель и что-то сладкое. Под ней лежала румяная, запечённая с розмарином курица, золотистые картофельные дольки и даже горсть свежего салата.

– Ты права, – ответила я, подходя ближе.

«Но это было вынужденной мерой», – подумала я про себя, но выкладывать вот так сразу всё однокласснице не стала. Вместо этого убрала на место неиспользованные макароны и овощи и достала тарелки.

– Кажется, ты собиралась готовить, а я помешала. Просто хотела сказать спасибо за лекарства, – произнесла она, разрезая курицу. – Это было очень мило. И неожиданно.

Я не могла ответить. Ком в горле душил. После ледяного ужаса, что принёс с собой Шон, так просто переключиться на бытовой разговор не получалось.

– Эби… – прошептала я, и голос предательски дрогнул. – Спасибо. Ты появилась так вовремя.

Она мягко улыбнулась, сервируя блюда.

– Как Лиза? – спросила я, наполняя стаканы водой. – Всё в порядке?

Эби вздохнула с облегчением.

– Да, слава Богу, уже всё в порядке. Это было лёгкое пищевое отравление.

Она ненадолго замолчала, аккуратно раскладывая картофель по тарелкам.

– Хорошо, что Джон был дома. Он вечно в командировках. Повезло, что в этот раз задержался. Не знаю, что бы я без него делала.

– Командировки? – уточнила я, подавая ей тарелку. – А где он работает?

Эбигейл подняла на меня взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то сложное, почти неуловимое.

– На стройке. – Она произнесла это просто, но я почувствовала, как воздух вокруг нас на мгновение застыл. – В той же компании, где работал твой отец.

Она посмотрела на меня, словно проверяя реакцию. Я замерла с вилкой в руке. Мир словно накренился. Та самая стройка, с которой он не вернулся.

– О, – выдавила я. Ком снова встал в горле, аппетит мгновенно исчез. – Я… не знала.

– Да… – Эбигейл отвела взгляд, снова принявшись за еду, но теперь её движения были менее уверенными. – Он там уже давно. Устроился сразу после школы. Теперь они строят новые многоэтажные дома в соседних городах, поэтому он часто остается там, чтобы не расходовать каждый день бензин. Говорит, коллектив хороший, люди… проверенные. – она сделала паузу, и в тишине кухни было слышно, как тикают часы. – Иногда он рассказывает про твоего отца. Говорит, все его уважали. Что он был хорошим человеком.

Она произнесла это тихо, почти осторожно, как будто боялась задеть что-то больное. Но в её словах не было ничего, кроме искренности. Это было странно. Горько. И в то же время… как-то по-новому связывало меня с этим домом, с этими людьми. Больше не только через боль и потерю, а через память, которую хранили другие.

– По телефону мне показался твой голос очень обеспокоенным, – осторожно поменяла тему я, откладывая вилку. – Как будто… дело было не только в Лизе. Надеюсь, всё в порядке?

Эбигейл вздохнула, отодвинула тарелку и облокотилась на стол. Плечи её слегка поникли.

– Знаешь, когда болен твой ребёнок, ты и правда сходишь с ума. Хочешь помочь, забрать всю боль себе. Наверное, поэтому я так звучала, – она провела рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, что стало ясно – дело не только в одном вечере. Но углубляться она явно не хотела. Вместо этого она посмотрела на меня, и в её глазах загорелся лёгкий, почти девичий огонёк любопытства.

– Ладно, хватит о моих проблемах, – она махнула рукой, делая вид, что смахивает с себя тяжёлые мысли. – Давай о чём-нибудь хорошем. – она наколола кусочек курицы. – Расскажи про Айову. Признавайся, – она прищурилась, – там хоть кто-то есть нормальный? Или все местные парни только и делают, что кукурузу выращивают?

Я фыркнула, пойманная врасплох. После всего, что пережила за день, этот простой вопрос прозвучал почти сюрреалистично.

– Правда хочешь знать? – улыбнулась я в ответ, чувствуя, как напряжение спадает.

– Конечно! – она подперла подбородок рукой, всем видом настраиваясь на сплетни. – Мне тут, кроме Джона да пары его друзей со стройки, не на кого смотреть. Надо же послушать, как люди живут.

– Ну… – я откинулась на спинку стула, на мгновение задумавшись. – Парни в Айове… они другие. Более… спокойные, что ли. Многие и правда с ферм, или их семьи связаны с сельским хозяйством. Они практичные, надежные. Знаешь, могут и машину починить, и ужин приготовить, и про квантовую физику поддержать разговор, если надо.

Я помолчала, глядя на свой почти пустой стакан.

– А насчёт «кого-то»… – пожала плечами, – нет, сейчас никого. Были попытки, конечно. Например, один парень с факультета журналистики, помешанный на Хемингуэе. Вечно ходил в свитере с оленями и говорил о «суровой мужской правде». На втором свидании попытался научить меня пить виски как он – «как настоящие мужики». Закончилось тем, что я отвезла его домой, а он всю дорогу пел гимн штата. Больше я ему не отвечала.

Эбигейл залилась звонким, искренним смехом.

– Боже, Лекс, это же просто прекрасно! – выдохнула она, вытирая слезу. – А здесь-то ты Шона выбрала для контраста, что ли?

Мы обе рассмеялись, и этот смех разрядил остатки напряжения, витавшего в воздухе. Впервые за этот долгий, эмоционально выматывающий день в доме стало по-настоящему тепло и уютно. И ненадолго показалось, что все проблемы – и мои, и Эби – где-то очень далеко.

Но когда одноклассница ушла, а я, измотанная, провалилась в сон, меня ждала моя личная ловушка. Видимо, внезапное появление Шона на пороге что-то сорвало с предохранителя внутри меня. Кошмар, прерванный в первую ночь, вернулся, чтобы продолжиться с того самого места, где он оборвался.

Язык прилип к пересохшему нёбу, став безжизненным куском плоти. Голос исчез – не просто пропал, а будто его вырвали с корнем, оставив после себя пустоту и беззвучный крик.

«Что я здесь делаю? Зачем я здесь стою? Почему не кричу, не убегаю?»

Эти вопросы, острые, как осколки стекла, разрывали сознание на части. Но объятия Шона – железные, неумолимые – были сильнее. Он стоял сзади, его грудь прижималась к моей спине, а дыхание обжигало шею. Его рука лежала на моих бёдрах, пальцы двигались лениво, бесцеремонно, заявляя свои права. Это был не жест желания. Это был жест собственности. Владения.

А вокруг, как саундтрек к моему унижению, гремело одно и то же, пронзительное и звериное: «БЕЙ! БЕЙ! БЕЙ!»

Пять лет. Пять долгих лет я вычёркивала этот отрезок из своей биографии, стирала его, пока он не превратился в бесформенное пятно страха без деталей и лиц. Мне казалось, я добилась своего – я забыла и жила дальше.

Но сейчас моё же сознание предательски решило вернуть долг. Во сне, где я была беззащитна, оно обрушило на меня всю правду, которую я так старалась похоронить. И, не дойдя до самой страшной части, до того, что я запретила себе помнить, мой разум рванул поводья, отшатнулся от пропасти, в которую сам же меня и толкал, оставив в холодном поту с обрывком ужасной истины.

Сон оборвался на самом пике, и я проснулась. Не плавно, не сонно, а рывком, с одышкой. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, частыми ударами в висках.

Я сидела на диване в полной темноте гостиной. Дрожащей рукой я провела по лицу, стирая холодный пот, и лишь тогда ощутила на щеках влагу. Слёзы текли сами, будто тело выплакивало то, чего не мог выразить разум.

Я была одна. Совершенно одна. И в этой тишине скрывалась угроза куда глубже, чем та, что стучалась в дверь. Потому что самый беспощадный враг пришёл не извне. Он обитал во мне. И от собственного сознания нельзя было спрятаться, даже захлопнув все двери на свете.