Читать книгу Однажды ты раскаешься - - Страница 11

Этим утром на пороге моего дома, ровно в двенадцать дня, как и договаривались, стояла Эбигейл. Она была одета в тёмно-синюю куртку до колен, из-за которой её светлые волосы казались ещё ярче. На голове красовалась белая шапка с огромным пушистым помпоном – точь-в-точь как у Лизы, которая в это время носилась по свежевыпавшему снегу, пытаясь поймать ртом кружащие снежинки и смешно чихая от холода.

Прошло несколько дней с тех пор, как я отвезла коробки с вещами в церковь. Зима вступила в свои права окончательно: снег хрустел под ногами плотным, упругим настом, а воздух стал ощутимо морозным. Эби, как заправский генерал, готовящийся к празднику, объявила, что сегодня тот самый день, когда нужно успеть на рождественскую ярмарку – выбрать самую пушистую ёлку и разжиться уникальными украшениями, которых в наших скучных местных магазинах не найти.

Я до сих пор пребывала в подвешенном состоянии. Формально дом был почти готов к продаже. Меня здесь, казалось бы, ничего не держало. Но суровая реальность в лице всех риелторов округа, с которыми я успела переговорить, вырисовала иную перспективу: в предпраздничной суматохе никто не брался за новые сделки. Вероятность того, что мне предстоит встретить Новый год в этих стенах, составляла ровно девяносто девять целых и девять десятых процента. Мысль об этом вызывала неоднозначные чувства.

– Это так здорово, что ты помогла пастору, правда, – говорила Эби, беря за ручку расшумевшуюся Лизу. Девочка четко вышагивала маленькими ножками в пухлых зимних ботинках и что-то весело напевала.

Я улыбнулась, проверяя, выключен ли свет и закрывая входную дверь на ключ. Мы двинулись к машине.

– Твоего адреса, кстати, в списке не было, – отметила я, сметая рукой с крыши машины лёгкий снежный наст. – Совсем Божьей кары не боишься? – подколола я, и Эби улыбнулась.

– В прошлый раз мы отдали несколько пакетов с вещами Лизы, которые ей уже малы. Эту помощь собирают несколько раз в год, – ответила она, поправляя рюкзак на плече и внимательно осматривая меня с ног до головы. Её взгляд был тёплым, но практичным, как у заботливой старшей сестры.

– Что? – с недоумением спросила я, доставая ключ от машины из кармана.

– Сейчас морозы ещё терпимые, но вот на следующей неделе уже обещают большой минус, – она указала пальцем на мою тёмно-зелёную осеннюю куртку. – Мне кажется, тебе нужны вещи потеплее, чем те, в которых ты сейчас.

В Айове у меня, конечно, была зимняя одежда, но кто ж знал, что придётся здесь задержаться дольше, чем я планировала?

– Ты права, – вздохнула я. – Ёлку я точно не собираюсь покупать, так что пройдусь по магазинам и присмотрю что-то тёплое.

– Мама, я хочу самую пушистую ёлку на Рождество! – воскликнула Лиза, отчего по моему лицу расплылась улыбка.

– Как скажешь, солнышко, только не убегай от меня, как в прошлый раз, держись рядом, – приказала она, усаживая её на заднее сиденье и застёгивая на дочери ремень безопасности.

Мы выехали на заснеженную трассу, и «Импала» уверенно покатила по белому полотну. В салоне пахло мятной жвачкой Эби, морозной свежестью, а атмосфера была пропитана предвкушением праздника. Под непринуждённую беседу мы добрались до места меньше чем за полчаса.

Ярмарка раскинулась на главной площади соседнего городка – том самом, куда мы ездили за продуктами. Здесь действительно кипела жизнь. Воздух дрожал от гула голосов, смеха и праздничной музыки, доносящейся из колонок. Повсюду сверкали гирлянды, оплетая деревянные палатки и шатры. Пахло сбитнем, жареными каштанами, сладкой ватой и хвоей – настоящим, неподдельным запахом зимы и праздника.

Лиза сразу же превратилась в маленький ураган. Её глаза разбегались, пытаясь охватить всё сразу: блестящие шары, переливающуюся мишуру, стеклянные сосульки, фигурки Санта-Клаусов и смеющихся снеговиков. Она бежала впереди нас, тыча пальчиком во всё подряд и заливаясь восторженным смехом. Мы с Эби шли следом, неспешно осматривая товары. Продавцы, румяные от мороза, зазывали нас, предлагая попробовать горячий чай или рекламируя самые пушистые зелёные ёлки.

Мы остановились у большой палатки, целиком завешанной гирляндами. Они мигали, переливались и мерцали всеми цветами радуги. Эби сразу же принялась выбирать самую большую – настоящую электрическую штору из света для их окна в гостиной.

Я же стояла в стороне, наблюдая за этим изобилием, чувствуя себя немного посторонней на этом празднике жизни. Я не планировала ничего покупать: какой смысл украшать дом, который я скоро покину? Но Эбигейл, словно прочитав мои мысли и не отрываясь от гирлянды, строго сказала:

– Лекси, возьми хоть маленькую. Хоть одну гирлянду на батарейках, чтобы в твоём доме тоже было Рождество.

Противостоять её настойчивому тону было бесполезно. С покорным вздохом я взяла в руки небольшой моток тёплой белой светодиодной гирлянды. Она была уютной и неброской. То, что нужно.

«Ладно, – подумала я. – Пусть будет. Для фона».

Развернувшись, чтобы пройти к продавцу и расплатиться, я на секунду отвела взгляд, отвлёкшись на крики радостных детей у катка, и вдруг с размаху врезалась во что-то большое и тёплое. Это «что-то» дрогнуло и тоже повернулось ко мне.

Шумный, пестрящий огнями мир ярмарки неожиданно умолк и растворился, оставив после себя лишь оглушительную тишину, в которой существовали только мы двое. Я смотрела в его зелёные глаза, такие близкие, что в них можно было утонуть и боялась пошевелиться. Боялась, что этот миг закончится, и мысленно отсчитывала секунды нашего зрительного – и слегка телесного – контакта. Его тёплое грубое пальто всё ещё касалось моей тонкой куртки.

Один… два… три… четыре…

– Привет, Тэйт! – крикнула стоящая сзади меня Эби, и заколдованный круг разомкнулся.

Мир обрушился на меня снова – громкий, яркий, слишком резкий после тишины.

– Здравствуй, Эби, – он кивнул ей, и на его губах на мгновение мелькнула лёгкая, вежливая улыбка. Потом его взгляд вернулся ко мне, но уже другой – более сосредоточенный, будто на секунду позволив себе расслабиться, он снова натянул невидимые поводья. – Алекса… – произнёс он тише, и моё имя в его устах прозвучало не как что-то сокровенное, а скорее, как осторожное признание моего присутствия.

– Привет, – выдохнула я почти шёпотом, не понимая, куда подевался мой голос.

Тэйт всё ещё стоял очень близко. Так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и чуть уловимый, свежий запах лимона. Его дыхание, превращающееся в пар, касалось моего лица и мне безумно захотелось снова нырнуть в ту пузырьковую тишину, где не было никого, кроме нас. Но он сделал лёгкий, почти неуловимый шаг назад, и меня накрыла волна щемящего разочарования.

– Делаешь покупки? – снова подала голос Эби, подходя к нам поближе с коробкой, в которой умещалась гирлянда три на три метра.

– Да, хотел купить несколько украшений в дом и в церковь. Рад вас видеть, – ответил он, смотря целенаправленно на одноклассницу.

– Как Марта? – спросила девушка, и они погрузились в какой-то личный, размеренный диалог, в котором мне не было места.

Я почувствовала себя невидимой, хотя стояла буквально между ними. Желание развернуться и убежать подальше стало почти физическим. Но это было бы слишком по-детски. Поэтому я просто слушала, делая вид, что меня интересуют узоры на снегу под ногами, и наблюдала, как Лиза уже вовсю играет с какой-то девочкой неподалёку.

Детям всегда проще знакомиться. Подошла, спросила: «Будешь моей подругой?» – и всё. А во взрослой жизни каждый человек – это крепость, которую нужно долго осаждать, боясь, что из-за стены по тебе выстрелят или просто не откроют ворота. Вот такая она, суровая правда. Размышляя об этом, я совсем отключилась от реальности и вернулась на землю только тогда, когда заметила, что пара зелёных глаз снова обращена ко мне, а губы что-то говорят.

– Что? – переспросила я, чувствуя, как глупо краснею.

– Мы хотим поблагодарить тебя за то, что отвезла вещи, – повторил Тэйт. – Отец просил кое-что передать тебе, и если у тебя, конечно, нет других дел, могу я зайти к тебе сегодня, чтобы…

– Зайди! – выпалила я чуть громче, чем планировала, перебивая его на полуслове.

Моя реплика повисла в воздухе, вызвав многозначительную улыбку у Эби. Одна её бровь изогнулась в немом вопросе. Тэйт тоже замер, слегка ошарашенный такой стремительной реакцией, и, как мне показалось, мой выпад его немного смутил. Щеки с россыпью веснушек вдруг мило порозовели.

Чёрт. Нужно было срочно исправлять впечатление.

– Я имею в виду, что… да, я сегодня не занята, – быстро залепетала я, чувствуя, как жар заливает щёки. – Так что… если хочешь, заходи. Я буду дома. Вечером.

Я замерла, стараясь дышать. Тэйт смотрел на меня с лёгким, почти незаметным недоумением, но затем его взгляд смягчился, став снова очень тёплым и спокойным.

– Хорошо, – кивнул он просто. – Тогда часов в семь?

– Да, – кивнула я, слишком бурно, снова чувствуя себя нелепой школьницей. – Да, конечно. В семь – идеально.

Он ещё раз кивнул, попрощался с нами и растворился в праздничной толпе, а я осталась стоять с пылающими щеками и гирляндой в руках, под пристальным и крайне заинтересованным взглядом Эбигейл.

– Дайте, пожалуйста, подлиннее, – попросила я продавца, и тот протянул мне другой моток, больше того, что был у меня в руках.

– Захотелось нарядить дом к приходу гостей? – поинтересовалась Эби, пока я доставала карту, чтобы расплатиться, но я пропустила ее вопрос мимо ушей и решила поскорее избежать разговора по поводу моего поведения.

– Мне нужно посмотреть тёплые вещи. Встретимся через двадцать минут у машины? – спросила я, и та с улыбкой кивнула мне, взяв Лизу за ручку, и направляясь в сторону живых ёлок.

Неподалёку от ярмарки стояли небольшие магазинчики. Выбор одежды там был невелик, поэтому приходилось брать то, что было. В итоге я купила два свитера – с толстой и тонкой вязкой – и куртку. Когда продавец показала мне два варианта в моём размере, я чуть не сгорела со стыда. Первая была ярко-розовой, из переливающейся ткани, которая, по словам продавщицы, «совсем не пропускала влагу». Вторая – с искусственным мехом на капюшоне, но полностью белая. Выбора, по сути, не было. Ярким пятном в сером Гарретте мне точно быть не хотелось, поэтому я выбрала белую – в ней я хотя бы сольюсь со снегом и не буду привлекать лишнего внимания, хоть и стирать её, вероятно, придётся каждую неделю. Переодевшись прямо в магазине, я наконец ощутила настоящее тепло. Моя тоненькая курточка была совсем не для этого сезона. Заплатив, я сложила её в предложенный продавцом мне пакет и двинулась дальше.

На Новый год принято дарить подарки и радость. Мне, кроме Эби и Лизы, дарить что-то было некому, но я отчаянно хотела их отблагодарить – за помощь, за поддержку, за то, что своим обществом не давали мне чувствовать себя одинокой.

В ларьке со сладостями я купила большой кулёк с новогодними конфетами в виде ёлочек и снеговиков для Лизы. Все дети – сладкоежки. А затем зашла в уютную сувенирную лавку. Для Эби я долго выбирала между набором ароматических свечей с запахом хвои и мандаринов и тёплым пледом с оленями. В итоге остановилась на пледе – мягком, уютном, том самом, в который так приятно закутаться холодным вечером. Это был подарок не просто на праздник, а на всю зиму – символ тепла и заботы.

И тут моё внимание привлекла витрина с пиротехникой: разноцветные коробки с салютами, хлопушками, бенгальскими огнями… Идея возникла мгновенно, заставив меня улыбнуться самой себе. На нашей тёмной, сонной улице салютов не видели со смерти моего отца. А он просто обожал их! Каждый раз мы с ним поднимали на уши всю округу грохотом и разноцветными вспышками, заставляя даже самых угрюмых соседей выходить на пороги и поднимать головы к небу. Миссис Хиггинс, кажется, уже расслабилась и позабыла о былых «беспорядках». Что ж, пора освежить память старушки и поддержать добрую семейную традицию. Со слегка коварным смешком я прихватила несколько салютов и целую охапку бенгальских огней. Лиза будет в восторге!

Когда я вернулась к машине, Эби ещё не было, и это было мне только на руку. Я быстро открыла багажник и задвинула пакеты с подарками и пиротехникой подальше, в самый угол, под старое автомобильное покрывало, подальше от любопытных глаз маленькой девочки. Закрыв крышку, я облокотилась на холодный металл и стала ждать.

Минут через десять я увидела грустную картину: Эби шла медленно, сгорбившись под тяжестью небольшой, но пушистой ёлочки, которую она несла на плече. В другой руке она почти волокла за собой Лизу. Девочка упиралась, её плечики тряслись от рыданий, а по раскрасневшимся щекам ручьями текли слёзы.

– Что случилось? – встревоженно спросила я, идя навстречу.

Эбигейл опустила ёлку на снег, её лицо было усталым и каким-то опустошённым. Она пыталась дышать ровно, но губы её подрагивали.

– Она хотела большую, – тихо, почти апатично сказала Эби, глядя куда-то мимо меня. – Самую большую на ярмарке. Но… нам большая ни к чему.

Лиза, услышав это, зарыдала ещё громче.

– Хочу-у-у большу-у-ую! Папа прие-е-едет, и мы её наря-я-ядим! – всхлипывала она, вытирая лицо вязаной варежкой.

Эби закрыла глаза на мгновение, и когда открыла их, в них стояла такая бездонная боль, что у меня сжалось сердце.

– Папа не приедет, рыбка, – её голос прозвучал неестественно ровно, будто она заучила эту фразу. – Он будет на работе в новогоднюю ночь. Мы будем вдвоём, и нам большая ёлка не нужна.

Я видела, как Лиза захлёбывается слезами, и как Эбигейл сама изо всех сил сдерживается, чтобы не разрыдаться тут же, на моих глазах. И передо мной, словно вспышка, пролетело моё собственное детство. Не картинка, а физическое ощущение – ком в горле, беззвучные рыдания, жгучий стыд.

Мне лет семь. Я сижу на полу в своей комнате и реву в три ручья, потому что у меня не получается заплести кукле волосы так же красиво, как у девочки из телевизора. Входит мать. Её глаза мутные, от неё пахнет чем-то кислым и чужим. Она смотрит на меня не с жалостью, а с брезгливым раздражением.

– Хватит реветь! – её голос – скрип ржавой пилы. – Плачут только слабые люди! Слабые и никчёмные! У слабаков ничего в жизни не получается! Заткнись сейчас же!

Я замолкаю мгновенно. Горло сжимается спазмом, слёзы текут внутрь, обжигая ещё сильнее. Я не слабая. Я не слабая. Я не могу быть слабой. Позже появляется отец и успокаивает меня, гладя по волосам и предлагая купить мне другую куклу с красивой причёской.

Моё сердце, глядя на них, разрывалось от боли. Эта боль была острой и знакомой – боль невыплаканных детских слёз, боль невысказанного разочарования, боль женщины, которая пытается быть сильной, потому что другой опоры у неё нет.

Без единой секунды сомнений я наклонилась к Лизе, полностью игнорируя призрак материнского голоса в голове.

– Лиза, – сказала я мягко, но твёрдо, заглядывая ей в заплаканные глаза. – Твоя мама выбрала самую лучшую ёлку. Знаешь почему?

Девочка перестала рыдать, уставившись на меня мокрыми от слёз глазёнками.

– Потому что… – я перевела взгляд на Эби, пытаясь поймать её глаза, – потому что эта ёлка – не просто ёлка. Это наша ёлка. Твоя, мамина и моя. Мы её вместе нарядим всеми этими блёстками и гирляндами. И устроим такой праздник, что вся улица будет нам завидовать. Обещаю.

Я выпрямилась и посмотрела прямо на Эбигейл.

– А теперь пошли отсюда. Мы везём эту прекрасную, пушистую красавицу домой. А по дороге заедем за тем самым большим набором ёлочных игрушек, который мы видели.

Я не ждала возражений. Я уже открывала дверь багажника, чтобы водрузить ёлку внутрь. В ту же секунду я поймала взгляд Эби – в нём была не просто благодарность, в нём было облегчение. Как будто она наконец-то могла позволить себе на минуту перестать быть нерушимой скалой. Улыбнувшись друг другу мы снова сели в машину и отправились в путь.

Это было… непривычно. Непривычно видеть снова в моём доме переливающиеся гирлянды, чувствовать их тёплый, уютный свет, но знать, что отец уже не появится на пороге с довольной улыбкой. Он не подойдёт, не протянет мне завёрнутый в блестящую бумагу подарок и не сунет в карман горсть мандаринов и шоколадных монеток. Он не будет возиться на кухне, пытаясь сварить идеальное какао с зефирками, и не усядется рядом на диване смотреть старые добрые мультфильмы, комментируя их своим тихим, спокойным голосом.

А мать… мать больше не будет кричать из-за хлопушек, разбросанных серпантинов или слишком громкой музыки. Её ядовитые упрёки и вечное недовольство навсегда умолкли, оставив после себя лишь призрачное, давящее эхо в стенах.

Тёплый белый свет гирлянды, которую я обмотала вокруг массивного багета со шторами, мягко освещал гостиную. Ненамного, но всё же внутри появлялось новогоднее настроение.

Я готовилась к приходу Тэйта, стоя уже в материнском платье. Не знаю, о чём я думала в тот момент, или, может, я вообще не думала, когда ноги сами понесли меня в ванную к большому зеркалу. Я потянулась к своей косметичке и достала тушь. Руки слегка дрожали. Я провела кисточкой по ресницам, делая взгляд более выразительным, затем прошлась тинтом по губам.

Отражение смотрело на меня широко распахнутыми глазами. Блеск на губах ужасно сочетался с раскрасневшимися от жара и волнения щеками. Я выглядела как пародия – девочка, нарядившаяся в мамино платье и взявшая её косметику, чтобы казаться взрослее, увереннее, чем была на самом деле.

– Кого ты пытаешься обмануть? – прошептала я отражению. Голос звучал устало и пусто.

Без сожаления, почти с облегчением, я схватила сухую салфетку и провела ею по губам, стирая всё дочиста. Затем сняла платье, чувствуя, как с него осыпается призрачная тяжесть прошлого, и надела свой простой серый свитер и джинсы. Да, так-то лучше. Я снова вернулась в гостиную и села на диван. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно громко. Прошло двадцать минут… сорок… В семь пятнадцать я уже почти убедила себя, что он не придёт, когда в тишине раздался осторожный стук, который заставил меня нервничать.

Со стороны могло бы показаться, что он тоже, как и я, готовился к этой встрече. Хоть на нём и была его обычная чёрная рубашка, выглядывавшая из-под пальто и простые тёмные брюки, которые, к слову, подчёркивали его стройную фигуру. Но волосы, обычно слегка непослушные, сегодня были аккуратно уложены и от него исходил тонкий, сдержанный мужской шлейф парфюма – что-то древесное, с нотками морозного воздуха и чего-то неуловимого, тёплого, как кожа.

Я застыла на пороге, и мой взгляд сразу упал на его руки. В них он держал не банальный букет из цветочного магазина, а нечто совершенно особенное. Несколько веточек белоснежного эвкалипта с их матовыми, будто припудренными инеем листьями. К ним он добавил несколько тёмно-бордовых, почти шоколадных скабиоз – их бархатистые, чуть мохнатые головки казались невероятно хрупкими и тёплыми на фоне зимней белизны. А завершали композицию два-три стебля с ажурными семенными коробочками лунарии, которые переливались в свете фонаря на крыльце словно перламутр. Всё это было бережно перевязано тонкой коричневой ленточкой из грубого льна.

Этот букет был прекрасен: скромный, но изысканный, не кричащий, но заставляющий вглядываться в каждую деталь. Он пах холодом, землёй и лёгкой, едва уловимой сладостью – настоящий запах зимы, застывшей красоты и тихого ожидания. Он говорил о вкусе, внимании к деталям и полном отсутствии пафоса. Это был подарок, который мог сделать только человек, чувствующий природу и её сокровенную, неброскую прелесть.

Он стоял на пороге, слегка нервно сжимая пальцы на стеблях. Его обычно спокойное лицо сегодня казалось немного растерянным. В его позе читалась лёгкая неуверенность, которую он старательно подавлял.

– Это моя… то есть… – он запнулся и сделал крошечную паузу, чтобы перевести дух, – наша с отцом благодарность. Наш церковный сад уже спит, но кое-что ещё радует глаза. Напоминает, что даже зимой есть своя красота.

Тэйт вручил мне букет. В мимолетном прикосновении наших рук я почувствовала холод его кожи. Он тут же, с вежливой аккуратностью, освободил свою ладонь – не отстраняясь, а демонстрируя уважение к моему личному пространству.

– Спасибо, – прошептала я, поднося композицию к лицу. Легкий аромат эвкалипта смешался со сладковатым дыханием скабиоз. – Зайдешь?

Я надеялась, что он не развернется и не уйдет, как только отдаст мне цветы. Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, побыть наедине и узнать его ближе – настолько, насколько он позволит, но эта надежда рассыпалась мгновенно, словно ей и не из чего было складываться.

– Мне уже пора, – сказал он тихо, но с той же мягкой, неоспоримой твердостью, что и в церкви. В его глазах мелькнуло что-то сложное – не отторжение, а скорее сожаление, смешанное с решимостью. Он словно говорил это не только мне, но и самому себе.

Меня снова накрыла волна горького разочарования. Он не хотел оставаться. Не хотел переступать этот порог, за которым оставались бы только мы двое. Было ли во мне что-то, что заставляло его держаться на расстоянии? Или его отстраненность – это просто ещё одно правило, строгий запрет его веры? Мы же ходили в одну школу, так почему сейчас мы не можем поговорить, как просто приятели или соседи? Пока я терялась в догадках, Тэйт уже уходил, его тень растворялась в зимних сумерках, а шаги по хрустящему снегу звучали всё тише.

Я снова поднесла букет к лицу. Холодный эвкалипт, сладкие скабиозы… Теперь они пахли несбывшимися надеждами. Закрыв дверь, я остановилась в темноте прихожей, глядя в гостиную. Там, вокруг багета, мигала та самая белая гирлянда. Её тёплый, уютный свет вдруг показался мне наигранным – жалкой попыткой создать праздник.

Разочарованно выдохнув, я подошла к ней и нажала на кнопку. С одним щелчком комната погрузилась в глубокую, безутешную темноту – в ту самую тьму, в которой я знала своё место. И в которой для Тэйта места не было и быть не могло.