Читать книгу Я тебя вижу - - Страница 11

Она позвонила в номер с лобби. Его голос в трубке домофона был сдавленным, усталым.

– Мария? Поднимайся. Двадцать второй этаж.

Лифт мчался вверх почти бесшумно. Маша глядела на меняющиеся цифры и ловила собственное отражение в полированных дверях: бледное лицо, под глазами тени, строгий пучок. Она не выглядела как женщина на свидание. Она выглядела как человек, идущий на важные переговоры.

Дверь в номер была приоткрыта. Она вошла. Комната была погружена в полумрак, горела только настольная лампа у рабочего стола, заваленного ноутбуками, папками и пустыми кофейными чашками. Дмитрий стоял у панорамного окна, спиной к ней, в одних брюках и мятых на груди рубашке. В его позе читалась такая глубокая усталость, что у Маши на мгновение сжалось сердце.

– Я тут, – тихо сказала она, закрывая за собой дверь.

Он обернулся. Его лицо в свете уличных огней казалось высеченным из гранита – жёстким, с резкими тенями под скулами и у рта. Но глаза… глаза были теми же – серо-голубыми, проницательными, только сейчас в них плавала невысказанная извиняющаяся мука.

– Я не думал, что ты придёшь, – его голос был хриплым от многочасовых переговоров.

– Ты пригласил.

– Пригласил. Не более того.

Они смотрели друг на друга через полутьму комнаты. Никто не делал шага навстречу.

– Как отчёт? – спросила она, чтобы разрядить тишину.

– Сдан. Ценой трёх бессонных ночей и нервов моей команды. Мир спасён, – в его голосе прозвучала горькая ирония. – Прости, что в тот вечер… всё так оборвалось.

– У тебя работа.

– Да. Всегда есть работа. – Он отвернулся к окну. – Иногда кажется, что это единственное, в чём я по-настоящему силён. Всё остальное… выходит криво.

Маша медленно сняла пальто, повесила его на стул. Пришло время говорить. Без грёз, без намёков.

– Дмитрий, – сказала она твёрдо. – Я не могу так.

Он напрягся, но не обернулся.

– Не можешь как?

– Ждать у моря погоды. Жить от сообщения к сообщению. Быть «интересным вариантом» в перерывах между твоими бизнес-кризисами. Я тебя понимаю. Ты честен. Ты говоришь, как есть. Но «как есть» – мне не подходит. Мне больно.

Он наконец повернулся к ней. В его глазах не было гнева, только глубокая усталость и… понимание.

– Я знаю, – тихо сказал он. – И мне от этого тоже нелегко. Но я не умею по-другому. Я не умею «выходить в свет» по расписанию, дарить цветы без повода, строить планы на год вперёд. Моя жизнь – это хаос, управляемый жёсткими дедлайнами. И в этот хаос я не хочу никого затягивать. Особенно тебя.

– Почему особенно меня? – вырвалось у неё.

– Потому что ты… ты другая. Ты не из этого мира. У тебя есть твоя квартира, твои родители, твои представления о любви. У тебя есть почва под ногами. А я… я всегда в полёте. Или в падении. И я не хочу, чтобы ты падала вместе со мной.

Это было почти признание. Но признание в собственной непригодности, а не в любви.

– Ты думаешь, я не способна на взрослые отношения? На принятие тебя таким? – её голос дрогнул.

– Я думаю, ты заслуживаешь большего, чем я могу дать, – отрезал он. – Ты заслуживаешь стабильности, предсказуемости, человека, который будет рядом каждую пятницу и каждое Рождество. У меня этого нет. И не будет.

Наступила тягостная пауза. Город за окном жил своей жизнью, мигал огнями, а в этой комнате двое взрослых людей хоронили то, что даже не успело по-настоящему родиться.

– Значит, это всё? – спросила Маша, и в горле запершило.

– Это было бы разумно, – он снова отвернулся, и его плечи слегка ссутулились. – Для тебя.

Разумно. Холодное, безжизненное слово. Всё в её жизни до этого момента было разумным: хорошая работа, подаренная родителями квартира, поиск «подходящего» принца. И впервые, когда в её жизни появилось что-то иррациональное, живое, пульсирующее – пусть и такое сложное – разум предлагал от этого отказаться.

– А что неразумно? – прошептала она.

Он медленно обернулся. В его взгляде вспыхнула та самая искра – опасная, тёмная, манящая.

– Неразумно… – он сделал шаг к ней. – Неразумно было бы сказать, что эти три дня молчания я думал о тебе. Каждый раз, отрываясь от цифр. Неразумно было бы признаться, что когда я сейчас увидел тебя в дверях, мне захотелось не говорить всё это, а просто взять и замолчать. Навсегда. Забыть про работу, долги, Москву. Но я не могу.

– Почему? – она не отступала, глядя ему прямо в глаза.

– Потому что тогда я перестану быть собой. А ты разочаруешься во мне ещё сильнее, когда поймёшь, какой ценой далась эта «забывчивость».

Они стояли в двух шагах друг от друга, разделённые не пространством, а целой пропастью их разных миров, обязательств, страхов.

– Я не прошу тебя забывать, – сказала Маша, и слова рождались где-то глубоко внутри, помимо воли. – Я прошу… дать мне шанс. Не как принцессе в башне, которой нужен принц. А как человеку, который… который хочет попробовать. Войти в твой хаос. Научиться в нём жить. Без гарантий. Но и без этой… ледяной честности, которая режет по живому. Может, есть что-то между «разумно» и «невозможно»?

Он смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. Борьба между желанием оттолкнуть, чтобы обезопасить, и желанием притянуть, чтобы наконец-то не быть одному в этой капсуле высоко над землёй.

– Это будет очень трудно, – предупредил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

– А что у нас легко получалось? – она попыталась улыбнуться, и это было самое грустное и самое смелое выражение её лица за всю жизнь.

Он не выдержал. Он закрыл расстояние между ними за одно мгновение и прижал её к себе, спрятав лицо в её шее. Его тело вздрагивало от усталости и сдерживаемых эмоций.

– Я не умею обещать, – прошептал он ей в волосы.

– И не надо. Просто… будь. И позволь мне быть рядом. Когда сможешь. Как сможешь.

Это не было победой. Это было перемирие. Хрупкое, шаткое соглашение отказаться от простых решений в пользу сложного, неизведанного пути. Он не стал её принцем. Он стал просто Димой – усталым, сложным мужчиной со своими демонами. А она перестала быть Машей в поисках сказки. Она стала Марией – женщиной, которая выбрала реальность, какой бы горькой и неудобной она ни была.

Они не говорили больше ни слова. Он просто водил её по комнате, уложил на широкую кровать, сам прилёг рядом, не раздеваясь, и обнял так крепко, как будто боялся, что её унесёт ветром. И в этой тишине, под мерцание городских огней за стеклом, не было страсти из клуба, не было изысканного ужина. Было только тихое, усталое принятие друг друга и тёмных вод, в которые они решили войти вместе, не зная, что ждёт их на другом берегу.