Читать книгу Смертельный ужин - - Страница 2

До Судака звонок дошёл не сразу. Сначала – в дежурную часть, где дежурный привычно записал: «обнаружена часть тела на берегу», привычно переспросил: «точно часть?», привычно уточнил координаты. Потом – начальнику, который спал чутко и проснулся злым. Потом – тем, кто отвечал за сезон, за цифры, за спокойствие, за то, чтобы в лентах новостей не появлялись слова “Лисья бухта” и “ноги”.

Слово “тело” в августе на побережье звучало как пожар. Пожар можно тушить, пока он в траве. Когда он перекидывается на дома – поздно.

К полудню у причала, где волны шлёпали о доски с ленивой уверенностью, что море здесь главнее всех, стоял невысокий частный отель. Никакой вывески – только белёная стена, аккуратная плитка и запах свежей краски, которой, кажется, пытались закрасить саму реальность. Хозяин отеля суетился с ключами, улыбался слишком широко и говорил слишком быстро.

– У нас тихо, у нас вообще… вы не подумайте… тут же сезон, люди… – он не договорил, потому что увидел взгляд Казанцева.

Василий Казанцев не любил лишних слов. Они всё равно потом превращались в показания, а показания – в дым. Он предпочитал факты.

Он вышел из машины, оглядел двор, причал и улицу, как будто складывал в голове карту. Августовский Судак жил своей жизнью: кто-то тащил надувной круг, кто-то ругался у такси, кто-то фотографировал море на фоне гор. Никакой паники. Никаких сирен. В этом было что-то неправильное – как будто город ещё не понял, что ему сделали больно.

Рядом с Казанцевым стояла Дарья Стрельцова – младший лейтенант, слишком молодая для таких вызовов и слишком амбициозная, чтобы отказаться. Она держала сумку с документами так, будто это было оружие. На лице – напряжение, которое она пыталась спрятать.

– Это точно оно? – спросила она, кивнув на папку, которую держал местный следователь, и тут же спохватилась, что вопрос звучит глупо.

– Точно, – ответил местный. Он был из тех, кто говорит «точно» не потому, что уверен, а потому, что ему страшно сказать «не знаю». – Нога. Татуировка. Якорь. Нашли в Лисьей. Там же грязь, туда сейчас… ну, вы понимаете.

– Понимаю, – сказал Казанцев.

Он посмотрел на море, потом на причал, потом на хозяина отеля.

– Комнаты готовы? – спросил он.

Хозяин закивал, и в этом кивке было слишком много желания угодить.

– Конечно! Вам отдали весь второй этаж, чтоб никто… чтоб вы могли… и причал, если нужно. У нас тут лодка есть, мотор, всё…

– Не надо, – отрезал Казанцев. – Пока не надо.

Дарья заметила, как легко он поставил точку. Её это каждый раз задевало: люди вокруг метались, объяснялись, оправдывались, а он разговаривал так, будто речь шла о сломанном замке, а не о человеческой ноге в тине.

Из машины вышла Игнатова – Алиса Андреевна. Она не была похожа на “профайлера” из кино: ни ярких жестов, ни театральной задумчивости. Сухая, собранная, в простой одежде, с аккуратно убранными волосами и глазами человека, который привык смотреть на то, от чего других выворачивает.

Она кивнула Казанцеву коротко.

– Морг где? – спросила она.

– Сейчас поедем, – ответил он. – Сначала вводные.

Они поднялись в маленький холл отеля. Хозяин тут же исчез – как будто понял, что лучше не слышать, что здесь будут говорить.

Местный следователь раскрыл папку, вынул листы.

– Нашёл отдыхающий. Мужчина. Пошёл к воде… – он сбивался, но говорил. – Сезон медуз, никто не купается, но он пошёл… Видел в тине… Нога. Женщина ещё была, она тоже видела, потом наверх бегала, ловила связь. Дорогу размывает, выезд… ну, вы знаете, там глина…

– Кто первым звонил? – перебил Казанцев.

– Женщина. Имя… сейчас… – местный полез в бумаги. – Татьяна, вроде. Фамилия в протоколе.

Казанцев слушал, как слушают диагноз. Не сочувственно и не равнодушно – просто точно. Он уже строил цепочку, где каждая деталь должна была встать на место.

– Тату – якорь, – сказал местный. – Судмед пока… ну, местный наш. Но… – он замялся, – там…

Дарья увидела, как у него дрогнули пальцы.

– Что “там”? – спросила она резко, и в голосе прозвучала злость – на него, на себя, на эту бухту, на медуз.

– Срез, – сказал местный тихо. – Не рвано. Ровно. Как будто… – он не смог подобрать слова.

Игнатова спокойно наклонилась над бумагами.

– Чем резали? – спросила она.

– Не знаю, – признался местный, и в этот момент у него будто стало легче: он наконец сказал правду.

Казанцев кивнул.

– Едем в морг, – сказал он.

Дарья ожидала, что сейчас будет что-то вроде “держитесь”, “это тяжело”. Но Казанцев уже шёл к двери.

На улице солнце выглянуло из-за туч на несколько секунд, и Судак снова стал похож на курорт. Эта нормальность раздражала. Дарья поймала себя на мысли, что хочет, чтобы все вокруг знали, что произошло. Чтобы перестали смеяться, покупать мороженое и фотографироваться. Чтобы хотя бы на минуту почувствовали, как будто в воздухе появился запах тины.

Но они не чувствовали. И, возможно, не должны были.

По дороге к моргу местный говорил быстро, будто боялся, что его снова перебьют.

– У нас камеры есть. На выезде из Лисьей… не на самой дороге, там нет, но выше – на развилке. И одна женщина сказала: видела джип. Старый “Чероки”, без номеров. Побитый. Как будто детали… – он махнул рукой, – не родные.

Казанцев поднял взгляд.

– Камеры смотрели?

– Да. Там правда джип. Номеров нет. Морда… – местный поёрзал, – морда как будто от другой машины.

Игнатова ничего не сказала, но Дарья заметила, как она чуть сильнее сжала ремень сумки. Это был не страх, а интерес. Профессиональный, холодный.

– Значит, кто-то хотел быть без лица, – сказал Казанцев.

Местный кивнул.

– Но у нас… это же не Москва. Тут если без номеров – заметят. Поэтому и странно.

– Тут много странного, – ответил Казанцев.

Морг оказался в стороне от набережной, за складскими зданиями и гаражами, где воздух пах не морем, а железом и соляркой. Внутри было прохладно, и эта прохлада сразу отрезала курортную реальность. Здесь отдых заканчивался.

На входе их встретила женщина лет сорока пяти – крепкая, с прямой спиной и уставшими глазами. Мосина.

– Это вы московские, – сказала она без приветствия. – Долго.

– Дорога, – ответил Казанцев.

– Дорога всегда, – отрезала Мосина. – И что теперь, мне тут сезон отменять? Проходите.

Дарья ощутила странное облегчение: Мосина не пыталась быть вежливой. Значит, не играет. Значит, работает.

Внутри пахло хлоркой, металлом и чем-то сладковатым, что Дарья не хотела узнавать. Она шла за Казанцевым и пыталась дышать носом, мелко и ровно.

Мосина привела их в небольшую комнату, где на металлическом столе лежал пакет. Чёрный. Обычный. Но Дарья увидела, как у него натянута ткань в одном месте – и поняла, что там.

Её желудок сжался, как в бухте. Только здесь не было моря, которое можно обвинить. Был стол. Была работа.

– Вот, – сказала Мосина.

Игнатова подошла ближе первой. Она не моргнула.

– Можно? – спросила она.

– Можно, – сказала Мосина. – Только руками не лезьте. У нас тут не кино.

Казанцев стоял чуть в стороне, чтобы видеть всех. Дарья заметила: он смотрит не на пакет, а на людей. На их реакции. Как будто проверяет не тело, а команду.

Мосина раскрыла пакет. Дарья увидела кожу, срез, и – татуировку. Якорь был чёрным, чётким, будто его сделали вчера.

– Это свежо? – спросила Игнатова.

– Свежо, – ответила Мосина. – Но не так, как вы думаете.

Дарья почувствовала, как холод прошёл по спине.

– Что значит “не так”? – спросила она.

Мосина посмотрела на неё прямо.

– Значит, что оно не должно так выглядеть, если бы его просто… – она не договорила, – если бы его просто выбросило. Дождь, тина, море – всё это должно было сделать своё дело. А оно… – она ткнула пальцем в сторону кожи, не касаясь, – будто кто-то позаботился.

Казанцев поднял голову.

– Позаботился, – повторил он, как будто пробовал слово на вкус.

Игнатова наклонилась ближе.

– Срез? – спросила она.

Мосина коротко кивнула.

– Ровно. По месту. По сухожилию. Я так режу, когда мне надо аккуратно. – Она посмотрела на Казанцева. – И если вы хотите сказать, что это “случайность”, я вас разочарую.

Дарья почувствовала, как в груди поднимается тошнота. Не от вида – от смысла. От того, что кто-то делал это так, как делают здесь, в этой комнате.

Игнатова выпрямилась.

– Нужны анализы, – сказала она. – Полный спектр. Токсикология. И… – она посмотрела на Мосину, – вы сказали “не так”. Есть подозрение на консервант?

Мосина криво усмехнулась.

– Есть подозрение на многое, – сказала она. – Но у меня не Москва. Мне нужно время и реактивы.

Казанцев достал телефон.

– Время будет, – сказал он. – Реактивы будут.

Дарья слышала, как он говорит это так, будто обещает доставку документов, а не борьбу с человеком, который режет по сухожилиям и “заботится” о татуировке.

Она не выдержала.

– Василий… – сказала она тихо, почти шёпотом, – как вы… так спокойно?

Казанцев посмотрел на неё. Взгляд был не жёсткий, не злой – рабочий.

– Спокойно – это не значит нормально, – сказал он. – Спокойно – это значит, что мы успеем.

Дарья хотела ответить, но не нашла слов.

Мосина закрыла пакет.

– Ещё, – сказала она. – Мне звонили. Сверху. Сказали: “поменьше шума”. Я сказала: “шум – это когда вы делаете вид, что ничего нет”. – Она посмотрела на Казанцева. – Вы сможете?

Казанцев кивнул один раз.

– Смогу, – сказал он.

И в этот момент Дарья поняла: он не холодный. Он просто держит в себе то, что другим нужно выплеснуть криком.

Игнатова уже записывала что-то в блокнот.

– Якорь, – сказала она тихо, будто себе. – Это не просто тату. Это метка. Это выбор.

Дарья снова увидела Лисью бухту, медуз, тину и этот якорь – чёрный, чёткий. Как знак на карте.

Казанцев повернулся к выходу.

– Поехали на развилку, – сказал он. – Камеры. Джип. И свидетели – по очереди.

Он вышел первым.

За дверью снова был Судак: солнце, запах жареной кукурузы, смех. Город ещё не знал, что его спокойствие уже прострелили насквозь.

Дарья шла следом и понимала: это только начало их маршрута. Дальше будет больше частей. Больше якорей. Больше “заботы”.

И где-то между моргом и набережной уже ехал по крымским дорогам старый побитый джип без номеров.