Читать книгу Смертельный ужин - - Страница 4

Кооператив на окраине Судака начинался не с ворот, а с запаха. Металл, прогретый до сердцевины. Масло, которое въелось в бетон так, что его невозможно было смыть даже морской водой. Сырая глина на колёсах и пыль, которая липла к коже, будто хотела присвоить себе каждого, кто сюда заходил.

Дорогу сюда местный следователь называл просто: “за виноградниками”. Как будто это объясняло всё. Как будто у города есть две стороны – курортная, с мороженым и набережной, и настоящая, где люди чинят жизнь руками и боятся слов, которые произносят вслух.

Казанцев вышел из машины первым и оглядел ряды одинаковых боксов. Номера на дверях – выцветшие, кое-где закрашенные. Несколько гаражей были открыты: внутри мелькали фигуры, слышались удары, мат, радио с хриплым голосом. Здесь никто не улыбался “как в сезон”. Здесь улыбка означала слабость.

Дарья выдохнула – слишком резко. Её нервировало не место. Её нервировало ощущение, что они идут туда, где их не ждут. И где вполне могут “случайно” не заметить.

Игнатова шла рядом, внимательно смотря под ноги. Она не боялась, но Дарья заметила: Алиса отслеживает всё – сигаретные окурки, свежие следы шин, следы обуви. Как будто в земле можно прочитать больше правды, чем в показаниях.

– Если он собирал “конструктор”, – сказала Игнатова тихо, почти для Казанцева, – ему нужен был либо гараж, либо место, где можно спокойно работать ночью. Здесь таких мест много.

– Не “он”, – ответил Казанцев так же тихо.

Дарья повернулась к нему.

– Что?

Казанцев не объяснил. Он просто посмотрел на ряд гаражей так, будто выбирал дверь, за которой спрятан смысл.

Местный следователь, который сопровождал их, нервно сглатывал.

– Тут… ребята… – начал он, и голос его прозвучал жалко.

– Тут люди, – спокойно сказал Казанцев. – Мы тоже люди.

Они подошли к гаражу, который местный назвал “самый рукастый”. На двери висела вывеска, сделанная маркером на фанере: «СТО. Электрика. Сварка. По договорённости».

Дарья подумала, что “по договорённости” – слово сезона, только в другом месте.

Внутри, среди инструмента и снятых деталей, стоял мужчина лет пятидесяти. Крепкий, в майке, с руками, которые будто были сделаны из той же стали, что и домкраты. Он поднял взгляд и окинул их быстрым сканирующим взглядом.

– Чё надо? – спросил он без приветствия.

Казанцев показал удостоверение.

– Надо поговорить, – сказал он.

Мужчина усмехнулся.

– Поговорить все любят. Полиция особенно. А мне работать надо.

– Мы не про разговоры, – сказал Казанцев. – Мы про машину.

Усмешка исчезла.

Дарья заметила это. И Игнатова тоже – она чуть наклонила голову, как будто прислушивалась к паузе.

– Какая машина? – спросил мужчина, и в голосе уже было меньше уверенности.

Казанцев достал планшет с кадром с камеры. Тёмный Cherokee, грязный, без номеров. Вид сбоку. Неидеально, но узнаваемо.

– Такая, – сказал Казанцев.

Мужчина прищурился.

– “Чероки”, – буркнул он.

– Без номеров, – добавила Дарья.

Мужчина посмотрел на неё, как на человека, который сказал очевидное.

– Номера снять – не проблема, – сказал он. – Модифицировать – тоже. Только зачем?

– Это мы выясняем, – ответил Казанцев. – Вы такую видели? Делали?

– Я? – мужчина даже обиделся. – Я что, дебил? Без номеров ездить – это себе могилу копать. Я тут живу. Мне тут не надо.

– Кто может? – спросил Казанцев.

Мужчина молчал секунду. Потом бросил взгляд на улицу – на проход, где могли быть другие люди.

Дарья почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение: все смотрят по сторонам, все боятся, все делают вид, что ничего не знают. А нога с якорем лежала на столе, и от этого “не знаю” становилось физически тошно.

– Тут всякие, – сказал мужчина наконец. – Приезжие. Сезон. Понаехали… – он сплюнул. – Кто угодно мог. Мог из Ялты приехать, мог из Симферополя. Тут кооператив большой, входов куча.

– Конкретнее, – сказал Казанцев. – Кто делает “сборки” из разных машин? Кто любит менять детали, чтобы не узнать?

Мужчина снова замолчал. Потом сказал тихо:

– Есть один… но он… – он мотнул головой, – он не в себе. Живёт недалеко. Раньше работал тут, потом… кукуха.

Дарья напряглась.

– “Не в себе” – это как? – спросила она.

– Как люди, которых лучше не трогать, – ответил мужчина. – Он и на учёте вроде. Его тут все стороной.

Игнатова подняла взгляд.

– ПНД? – спросила она.

Мужчина пожал плечами.

– Я не врач. Но к нему скорая пару раз приезжала. И полиция. Но… – он снова посмотрел на Казанцева, – вы же понимаете. Тут все знают – лучше не связываться.

Казанцев кивнул, будто ожидал именно этого. Дарья почувствовала холодок: они уже шли к дому “не в себе” раньше. И теперь снова. Слишком гладко. Слишком удобно.

– А кроме него? – спросил Казанцев.

– Кроме него… – мужчина развёл руками. – Люди тут деньги делают. Никому проблемы не нужны. Если вы про маньяка… – он запнулся на слове, как будто оно обожгло язык, – то маньяк не из наших. Наши так не будут. Наши… – он снова сплюнул, – наши максимум морду набьют.

Дарья поймала себя на мысли, что слово “наши” здесь звучит как закон.

Казанцев убрал планшет.

– Нам нужен доступ к записи с камеры, – сказал он. – И список, кто в последние две недели приходил за деталями. Особенно – бампер, крыло, морда, что угодно.

Мужчина усмехнулся.

– Список? – он покачал головой. – Тут не супермаркет. Тут “помнишь – помни”. А если не помнишь – значит, не было.

Казанцев посмотрел на него долго. В этом взгляде не было угрозы. Было решение.

– Тогда будем вспоминать, – сказал Казанцев.

Он повернулся к Дарье.

– Пройдись по кооперативу. Спрашивай про “Чероки”, про детали, про того, кто любит сборки. Только аккуратно. Не дави – пусть сами скажут, что хотят. И запоминай, кто отворачивается слишком быстро.

Дарья кивнула, хотя внутри у неё всё протестовало: ей хотелось давить. Хотелось ломать это молчание. Но она понимала, что Казанцев прав – в закрытой среде давление рождает стену.

– Игнатова, – сказал Казанцев, – с Мосиной созвонись. Пусть ускоряют токсикологию. И мне нужно всё по пропавшим приезжим за лето. Мужчины. Возраст примерно… – он бросил взгляд на местного, – какой?

– По ноге… – местный запнулся, – тридцать плюс-минус.

– Тридцать–сорок пять, – уточнил Казанцев. – И отдельным фильтром – морские тату. Якорь, штурвал, компас, всё.

Игнатова кивнула, доставая телефон.

Дарья вышла из гаража в проход между боксами. Воздух был густой от запаха топлива, и где-то вдалеке снова начинал накрапывать дождь. Она пошла вдоль рядов и ловила на себе взгляды: кто-то смотрел прямо, с любопытством; кто-то делал вид, что не видит; кто-то резко отворачивался, будто у него внезапно появилась срочная работа.

В одном из открытых боксов двое парней варили что-то искрами. Дарья подошла, показала удостоверение.

– “Чероки” без номеров видели? – спросила она, стараясь говорить ровно.

Парни переглянулись.

– Тут много “Чероки”, – сказал один.

– Этот – старый, грязный, морда другая, – уточнила Дарья. – Как будто из разных машин собран.

Второй парень нахмурился.

– Собран… – повторил он медленно. – Вы про того, что иногда ночью приезжает?

Дарья почувствовала, как сердце стукнуло сильнее.

– Когда? – спросила она.

Парень пожал плечами.

– Да кто ж знает. Ночью. Раз – и есть. Раз – и нет. Пару раз слышали. И… – он замялся.

– Говори, – сказала Дарья мягче.

Парень посмотрел на неё, и Дарья увидела в его глазах страх, который он пытался спрятать за бравадой.

– Не мужик там, – сказал он наконец. – Я… не видел, но… голос. Тонкий. И… шаги. Быстрые. Не как у нашего “быка”. – Он сглотнул. – Только вы это… не записывайте. А то потом…

Дарья медленно кивнула.

– Не записываю, – сказала она. – Я запоминаю.

Она отошла, и дождь усилился. Капли били по крышам гаражей, по металлу, и звук был как барабанная дробь. Дарья вдруг поняла, что этот кооператив – тоже барабан. Он гремит, но внутри – молчит.

Она подняла голову и увидела Казанцева в проходе. Он стоял неподвижно, смотрел на ряды боксов и на то, как дождь превращает землю в вязкое месиво. Он будто слушал не дождь, а город – как тот дышит, где замирает, где прячет свои страхи.

Дарья подошла к нему.

– Говорят, ночью приезжает, – сказала она тихо. – И… голос тонкий. Не мужской.

Казанцев не удивился. Он только чуть сжал губы.

– Запомнила, – сказал он. Не вопрос – констатация.

Дарья кивнула.

– И ещё… – она замялась. – Они все боятся.

– Потому что сезон, – сухо сказал Казанцев.

– Нет, – Дарья сама не ожидала, что скажет это так уверенно. – Не только. Они боятся не за сезон. Они боятся за себя. Как будто… как будто это рядом. Как будто это может случиться с ними.

Казанцев посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на одобрение. Почти незаметное.

– Значит, мы близко, – сказал он.

В этот момент у Игнатовой зазвонил телефон. Она подошла быстро, лицо осталось ровным, но голос стал чуть жёстче.

– Мосина говорит: по первичным реакциям есть признаки консервации, – сказала она. – И… ещё. На коже – следы вещества, похожего на формальдегид. Подтвердят позже.

Дарья почувствовала, как внутри снова поднялась тошнота. Не от вида. От понимания, что где-то здесь, рядом, живёт человек, который берёт то, что должно быть в морге, и использует это на берегу моря, среди медуз и палаток.

– Медработник, – сказала Дарья вслух, прежде чем успела подумать.

Казанцев посмотрел на неё.

– Или тот, кто умеет выглядеть им, – сказал он.

Дождь стучал по металлу всё сильнее.

И Дарья вдруг ясно представила: кто-то сейчас тоже слушает этот дождь. Где-то в другой точке города. В тёплой комнате, где пахнет спиртом и чем-то сладким. Слушает и знает, что они идут по его следу.

И ему это может нравиться.