Читать книгу Смертельный ужин - - Страница 5

Дождь делал кооператив честным: под его шумом нельзя было притворяться, что ничего не происходит. Металл звенел, вода стекала по воротам гаражей, превращая пыль в грязь, а грязь – в доказательство. Всё, что вчера можно было смести веником, сегодня прилипало к подошвам и оставалось на виду.

Казанцев не любил дождь, потому что он давал ложное чувство чистоты. Смывал кровь с асфальта – и тем самым будто отменял факт, что кровь там была. Но он любил дождь за другое: люди становились нетерпеливее. Торопились закрыть ворота, убежать в тепло, спрятаться. А когда человек торопится – он ошибается.

Они вернулись к машине, и Дарья, прижав папку к груди, попыталась согреться одним движением плеч. Бесполезно. Холод был не в коже – он поселился где-то глубже, там, где мозг переваривает слово “сухожилие” и понимает, что это сделал не случайный псих с ножом, а человек, для которого сухожилие – точка, а не препятствие.

– Мы возвращаемся к “не в себе”? – спросила она, не глядя на Казанцева.

– Да, – сказал он. – Но по-другому.

– По-другому – это как? – спросила Дарья и сама услышала в голосе раздражение.

Казанцев повернул к ней голову.

– Не делаем из него удобную развязку, – сказал он. – Мы проверяем его как узел: кто вокруг, кто приходит, кто использует его дом как ширму. Удобные люди редко действуют в одиночку. Их используют.

Дарья проглотила ответ. Она хотела спросить, почему Казанцев уверен, что их используют. Но она уже знала: потому что всё складывалось слишком гладко. Как будто кто-то заранее оставил им крошки, ведущие к одной двери.

Игнатова сидела сзади, глядя в окно. Когда Дарья обернулась, Алиса поймала её взгляд и чуть заметно качнула головой – знак: не спорь сейчас. Работай.

Дорога к дому “не в себе” шла через частный сектор, где дворики прятались за заборами, а виноградные лозы тянулись вдоль сетки-рабицы, будто пытались удержать жизнь на месте. Судак тут был другим: не открыткой, а коммунальной реальностью. Здесь знали друг друга по шагам, по звуку калитки, по тому, как человек здоровается.

И здесь чужих замечали сразу.

Дом стоял в низине, среди кустов и старых деревьев. Забор – перекошенный, калитка – на одной петле, во дворе – груда металлолома, от которой пахло ржавчиной и прошлым. На крыше – кусок рубероида, прижатый кирпичом, как временная мысль о ремонте.

Казанцев остановил машину, не подъезжая вплотную. Он всегда оставлял себе угол для манёвра.

– Даша, – сказал он, – не лезь вперёд. Смотри. Слушай. Если почувствуешь, что тебя “ведут” эмоцией – отступай.

Она хотела огрызнуться: “я не ребёнок”. Но вместо этого кивнула. Потому что он был прав: её эмоцией можно было вести. Шоком, злостью, жалостью – чем угодно.

Они вошли во двор. Дождь здесь звучал иначе – капли били по железу, создавая дребезг, похожий на нервный смех.

Дверь в дом была приоткрыта.

– Эй! – крикнул местный следователь, который снова был с ними. – Откройте! Полиция!

Тишина.

Казанцев шагнул вперёд и остановился. Он не делал лишних движений. Он слушал.

Дарья тоже прислушалась и услышала: где-то внутри – слабое радио. Не музыка, а голос ведущего, который говорил о погоде и пробках. Как будто за этой дверью жил нормальный человек.

Казанцев толкнул дверь.

Внутри было темно и пахло сырым деревом. И ещё – чем-то медицинским. Не больницей, а процедурным кабинетом: спирт, резина, старый пластик. Дарья почувствовала, как желудок снова сжался.

На столе в кухне стояли пустые бутылки из-под дешёвого вина, банка с окурками и аккуратно сложенные тряпки. На стене – календарь с видом моря и датой, зачёркнутой чёрным маркером. Не один день – несколько. Как отсчёт.

Из комнаты слева послышался шорох.

– Кто там? – раздался сиплый голос.

Мужчина вышел медленно. Он был худой, с впалыми щеками и глазами, которые смотрели не на людей, а мимо них. Руки дрожали – то ли от болезни, то ли от страха, то ли от чего-то другого. На нём была старая рубашка, застёгнутая не на те пуговицы.

Дарья увидела его – и в груди вдруг поднялась жалость. Ненависть рядом с жалостью всегда опасна: жалость смывает бдительность.

– Вы… – начал местный.

Казанцев поднял руку, останавливая.

– Вас зовут…? – спросил Казанцев спокойно.

Мужчина заморгал, как будто вопрос был сложным.

– А… зачем? – спросил он.

– Потому что нашли тело, – сказал Казанцев. – Часть тела. И вы владеете машиной, похожей на ту, что видели на выезде из бухты.

Глаза мужчины расширились. На секунду – живой страх.

– Я… – он облизнул губы. – Я не ездил. Я… не могу. У меня… – он махнул рукой неопределённо, – у меня голова.

Дарья посмотрела на его руки. На коже – мелкие ожоги, как от сигарет, и следы старых порезов. Не свежих. Старая история.

Игнатова сделала шаг вперёд.

– Можно посмотреть машину? – спросила она мягко.

Мужчина дернулся.

– Не трогайте… – прошептал он. – Там… там нельзя.

– Почему? – спросил Казанцев.

Мужчина не ответил. Он смотрел куда-то в угол, как будто там стоял кто-то ещё.

Дарья почувствовала, как по спине прошёл холодный пот. В комнате было тесно, но ощущение было такое, будто здесь слишком много пустоты – и в этой пустоте может быть спрятан любой ответ.

Казанцев кивнул местному:

– Во двор.

Они вышли за дом. Под навесом действительно стоял Cherokee. Старый, грязный, побитый. Без номеров. Передняя часть – другая, крыло – не родное, бампер – чужой. Машина выглядела так, будто её собирали без любви, но с целью.

Дарья подошла ближе, и запах ударил в нос: смесь сырости, бензина и… формалина? Она не была уверена, но слово всплыло само собой, как тина в бухте.

Игнатова наклонилась к задней двери, посмотрела на уплотнители, на ручку, на щели.

– Тут недавно открывали, – сказала она.

– Он говорит, что не ездит, – буркнул местный.

Казанцев не ответил. Он открыл багажник.

Дарья задержала дыхание.

Внутри не было тела. Не было пакетов. Не было крови. Только инструменты – аккуратно уложенные, как в медицинском наборе: ножовка, перчатки, пластиковая канистра, рулон полиэтилена, моток верёвки. И – странная мелочь, которая выбивалась из всей этой “логики гаража”: маленький стеклянный флакон с прозрачной жидкостью.

Игнатова взяла флакон так, будто держала доказательство, а не вещь.

– Это… – сказала она тихо.

– Не нюхать, – сказал Казанцев резко.

Дарья увидела, как Игнатова остановилась. Она была профи, но даже профи иногда забывают, что не все вещества пахнут, прежде чем убивают.

Казанцев посмотрел на флакон.

– Мосиной покажем, – сказал он. – И токсикологию.

В этот момент из дома донёсся крик – сиплый, сорванный.

– Это не моё! – кричал мужчина. – Не моё! Они… они оставили! Они приходят! Вы не понимаете, они…

Дарья вздрогнула. Слова “они приходят” ударили по нервам сильнее, чем любой вид крови.

Казанцев пошёл к дому. Дарья за ним.

Мужчина стоял в дверях, держась за косяк, как будто дом мог уехать вместе с ним.

– Кто “они”? – спросил Казанцев.

– Не знаю! – мужчина почти плакал, но слёзы не шли. – Я не знаю! Они… ночью. Машина… шумит. Я… я прячусь. Я закрываю. А они… всё равно…

Дарья поймала себя на мысли: он говорит правду так, как говорят люди, когда их страх старше их памяти.

Игнатова подошла ближе.

– Вы пускаете их? – спросила она.

Мужчина замотал головой.

– Я не… я не могу. Я… – он вдруг посмотрел на Дарью и прошептал: – Она… она сказала, что если я скажу, то меня порежут. Как рыбу.

Дарья почувствовала, как внутри всё сжалось. Он сказал “она”. Не “он”. Не “они”. “Она”.

И это слово прозвучало не как улика. Как щель, через которую в комнату вошёл холод.

Казанцев не дрогнул.

– Вы видели её? – спросил он.

– Нет, – мужчина снова замотал головой. – Я не видел. Я слышал. Голос. И… шаги.

Дарья вспомнила слова парня из кооператива: “тонкий голос”. Вдруг они перестали быть “интуицией”. Они стали нитью.

– Где она оставила вам что-нибудь? – спросил Казанцев.

Мужчина снова посмотрел в угол, как будто там стояла память.

– Там… – прошептал он и указал на кухню.

Они вошли. На столе, среди бутылок и окурков, лежала маленькая коробка. Картонная, из-под лекарства. На ней – наклейка с аптечным штрихкодом.

Дарья подошла ближе и увидела: внутри не таблетки. Внутри – сухая, почти пылевидная смесь. И ещё – маленький, аккуратный кусочек чего-то зелёного, прессованного, как чай.

Игнатова осторожно закрыла коробку.

– Дурман, – сказала она тихо. – Или что-то рядом.

Казанцев посмотрел на коробку и на мужчину.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил он.

Мужчина сжал глаза.

– Это значит… – прошептал он, – что она вернётся.

Дарья почувствовала, как на секунду всё встало на место. Лисья бухта. Дорога, которую размывает дождь. Машина без лица. Формалин в багажнике. Распил, как у судмеда. И человек, которого удобно посадить вместо настоящего.

Казанцев вышел из кухни и достал телефон.

– Даша, – сказал он, – оформляй изъятие. Всё. Инструменты, флакон, коробку. И… – он посмотрел ей в глаза, – держи себя. Не из жалости. Из работы.

Дарья кивнула. Она чувствовала, как внутри поднимается усталость – будто её прожевали и выплюнули.

Игнатова стояла рядом с коробкой, и её голос прозвучал ровно, но в нём появилась сталь:

– Это не просто медработник, – сказала она. – Это человек, который умеет жить так, чтобы его не было. И при этом оставлять следы ровно там, где ему нужно.

Казанцев посмотрел на мужчину, который дрожал у стены.

– Он не убийца, – сказал Казанцев тихо. – Он – декорация.

Дарья услышала это слово и вдруг поняла: всё, что они видят, может быть декорацией. И если так – то настоящая сцена ещё впереди.

Дождь за окном усилился. Словно кто-то там, снаружи, тоже слушал. И ждал.