Читать книгу Смертельный ужин - - Страница 3

До Лисьей бухты “долго ехать” – выражение, которое на карте звучит смешно. Там всего-то несколько десятков километров. Но эти километры в дождь превращаются в отдельную жизнь: серпантин, глина, ямы, места, где мобильная связь пропадает внезапно, будто кто-то выключает её тумблером. И чем ближе к бухте, тем сильнее ощущение, что дорога не ведёт туда, а уводит от всего привычного – от асфальта, от людей, от правил.

Казанцев ехал молча. Он сидел на переднем сиденье, чуть наклонившись вперёд, и смотрел на дорогу так, словно мог прочитать по ней, кто и куда проезжал. Дарья, рядом, пыталась успокоить руки: пальцы то сжимали ремень сумки, то отпускали. Игнатова сидела сзади, не вмешиваясь, но Дарья слышала по тихим звукам – щёлкнула ручка, шуршит блокнот – что она уже раскладывает всё по полкам.

Местный следователь, который вёз их на своей машине, объяснял, куда именно ехать:

– Камера не на самой Лисьей. Там нет ничего. Камера выше – на развилке, где грунтовка уходит вниз, а основная дорога идёт дальше. Там, на столбе. И ещё одна – у магазина. Но магазин… ну, условно магазин. Ларёк.

– Время? – спросил Казанцев.

– Запись вчерашняя. Примерно… – местный заглянул в бумаги, – около семи вечера женщина его видела. А камера – около семи двадцать.

Дарья вспомнила, как Мосина говорила “свежо, но не так”. У неё возникло ощущение, что семь вечера – это не просто время. Это окно. Сумерки, усталость, люди возвращаются, и никто не думает о том, что рядом кто-то работает.

Они остановились у развилки. Здесь было пусто и мокро. Глина на обочине блестела, как жир, и налипала на ботинки тяжёлым грузом. На столбе действительно висела камера – маленькая, с облупленным пластиковым корпусом. Под ней – табличка, обещающая безопасность.

Дарья подумала, что табличка здесь выглядит особенно издевательски.

Казанцев вышел первым. Он подошёл к столбу, поднял голову, посмотрел на камеру, как смотрят на свидетеля, который может говорить только через запись.

– Кто обслуживает? – спросил он местного.

– Муниципалы… но фактически… – местный замялся, – тут всё через “договоримся”.

Казанцев ничего не сказал. Он просто повернулся к Дарье.

– Ты с ним, – кивнул он на местного. – Оформляете изъятие записи. Чётко. Без “договоримся”. Я – к свидетелю.

Дарья кивнула. Ей стало легче: работа понятна. Бумага, протокол, подпись. В бумагах меньше крови, чем в пакетах Мосиной.

– А я? – спросила Игнатова, выходя из машины.

Казанцев посмотрел на неё.

– Ты – на место. – Он кивнул вниз, туда, где грунтовка уходила к бухте. – Пройдись глазами. Посмотри, где можно остановиться так, чтобы тебя не заметили. Где можно развернуться. Где можно переждать.

Игнатова кивнула без лишних слов и пошла вдоль дороги, будто измеряя шагами пространство.

Казанцев подошёл к мужчине, который стоял у ларька с сигаретами. Мужчина был из местных – это видно сразу: по тому, как он держался, как смотрел на машины, как будто всё здесь принадлежало ему по праву рождения. Но в глазах была тревога. Он тоже слышал слово “нога” – и теперь ждал, что из-за этого слова жизнь станет хуже.

– Вы Татьяна? – спросил Казанцев, обращаясь к женщине, которая стояла чуть в стороне, с пакетом в руках.

Женщина вздрогнула и посмотрела на него, как на человека, который знает больше, чем должен.

– Я… да. – Она сглотнула. – Я звонила.

Казанцев показал удостоверение так, чтобы она увидела и не успела рассмотреть его слишком долго.

– Расскажите, что видели. По порядку. Без “кажется”.

Она нервно кивнула и заговорила быстро – слишком быстро, будто хотела, чтобы слова вылетели из неё и больше не возвращались.

– Я шла наверх… там связи нет, я знаю, я уже… – она запнулась, – я уже была там пару раз, но вчера… вчера всё размыло, и я подумала, что лучше сразу… я шла и увидела машину. Джип. Старый. Такой… побитый. И без номеров. Вообще. И он выезжал, – она ткнула пальцем вниз, – оттуда. Из бухты. Я его запомнила, потому что… потому что бампер другой. Как будто не от него.

– Цвет? – спросил Казанцев.

– Тёмный. Серый. Грязный. Он весь был грязный, я не знаю, может… – она снова сбилась.

– Не гадайте, – сказал Казанцев. – Что точно?

Женщина выдохнула.

– Тёмный. И без номеров. И… – она замолчала, потом добавила тихо: – И мне показалось, что внутри кто-то… не хотел, чтобы я смотрела.

Казанцев поднял бровь.

– Почему?

– Потому что… – она опустила глаза, – потому что стекло было… как будто затонировано, но не так, как обычно. Плёнка? Не знаю. И он проехал быстро. И я… я в тот момент почему-то подумала: “не надо запоминать”. А потом увидела внизу… – она не договорила.

Казанцев кивнул.

– Вы видели водителя?

– Нет. – Женщина торопливо мотнула головой. – Нет, я не видела. Я бы запомнила. Я только… руки на руле. И всё.

– Руки? – переспросил он.

Женщина замялась, и Дарья, стоявшая неподалёку, поняла: сейчас будет то, что люди называют “интуицией”.

– Пальцы… – прошептала женщина. – Не знаю. Может, показалось. Но… пальцы были… тонкие.

Дарья почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она посмотрела на Казанцева, ожидая реакции. Но Казанцев никак не изменился.

– Хорошо, – сказал он. – Вы нам нужны. Будете на связи. И никому – слышите? – никому не рассказывайте подробностей.

– Но уже… – женщина нервно улыбнулась, – уже говорят. Вчера вечером на набережной…

– Пусть говорят, – сказал Казанцев холодно. – Говорят – это шум. А нам нужны факты.

Он повернулся и пошёл к ларьку, к мужчине.

– Камера пишет? – спросил он.

– Пишет, – буркнул мужчина. – Только вы не думайте, что тут всё… тут люди… сезон…

Казанцев посмотрел на него так, что тот проглотил остаток фразы.

– Дайте доступ.

Мужчина провёл их в маленькую подсобку, где на столе стоял монитор и старый системник. Экран мигал, изображение дергалось, но было видно дорогу. Видно было, как машины проезжают, как люди идут, как дождь превращает всё в серую кашу.

Дарья стояла рядом с местным и оформляла изъятие, стараясь не смотреть на экран слишком долго. Но экран тянул глаза – как яма.

– Вот, – сказал мужчина, нажимая на кнопки. – Это вчера.

На экране появилась развилка. Дорога. Пусто. Потом – тёмное пятно вдалеке. Оно росло. Приближалось. И стало машиной.

Старый Cherokee действительно выглядел как собранный из нескольких: передняя часть – чуть другая, крыло – не в тон, бампер – словно чужой. Машина была грязная, и грязь на ней лежала слоями, как маска.

– Номеров нет, – тихо сказала Дарья, хотя это и так было видно.

– Нету, – подтвердил мужчина. – И никто не остановил. Потому что… – он пожал плечами, – потому что тут всем не до того.

Казанцев смотрел на экран не моргая. Он будто пытался прожечь взглядом то место, где должен был быть водитель.

Машина проехала, и на секунду камера поймала боковое стекло. Ничего. Ни лица. Ни силуэта. Только тёмная глубина и отражение неба.

– Останови, – сказал Казанцев.

Мужчина остановил.

– Приблизь.

Картинка стала зернистой, грязной, но Казанцев всё равно смотрел, как будто в этом шуме можно найти истину.

– Видите? – пробормотал местный, наклоняясь. – Там… там же ничего.

– Видим, – сказал Казанцев.

Он развернулся к Дарье.

– Снимай копию, – сказал он. – И отдельно – кадр с боковым стеклом. Ищи детали. Стикер, трещину, что угодно. Мы будем ловить не человека – мы будем ловить его привычки.

Дарья кивнула, чувствуя, как его “холод” вдруг становится понятным. Он не отталкивал ужас. Он переводил его в задачу.

Игнатова вернулась спустя двадцать минут. На ботинках – глина, на джинсах – мокрые пятна.

– Там есть место, – сказала она, подходя к Казанцеву. – Чуть ниже по грунтовке. Карман, где можно встать так, чтобы с дороги не видно. И ещё – следы шин. Не свежие, но повторяющиеся. Будто кто-то туда ездит часто. И разворачивается там же.

– Живёт? – спросил Казанцев.

Игнатова чуть пожала плечами.

– Не обязательно. Может, “ждёт”. Место для ожидания. Для контроля. – Она посмотрела на экран. – Машина действительно “конструктор”. Это не случайно. Это подход.

Дарья почувствовала, как слово “конструктор” цепляется к мозгу. Машина из чужих деталей. Тело из частей. Символ – якорь. Как будто кто-то собирал не просто труп. Как будто кто-то собирал историю.

– И ещё, – добавила Игнатова, – эта женщина сказала “тонкие пальцы”. Я бы не делала из этого выводов, но… это важно как ощущение. Свидетели часто помнят не лицо. Они помнят нарушение ожидания.

Казанцев коротко кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда так. Сейчас – в город. Поднимаем все обращения по пропавшим приезжим за лето. Все. Не только по Судаку. По побережью. И отдельным списком – мужчины с морскими тату. Я хочу понять, это случайность или выбор.

Дарья удивилась.

– Мы ещё не знаем про тату, кроме якоря…

– Узнаем, – сказал Казанцев. – Потому что якорь – это не просто рисунок. Это метка. А метки повторяют.

Он повернулся к местному.

– Где ближайший гаражный кооператив? – спросил он. – Там, где могут “собирать” машины.

Местный моргнул.

– У нас тут… есть один… на окраине… но там люди… – он снова попытался заговорить о сезонной тишине.

– Люди всегда, – сказал Казанцев. – Мы тоже люди.

Дарья посмотрела на него и внезапно подумала: он правда верит, что их работа – это единственное, что держит мир от распада на части. На такие же аккуратные части, как в пакете у Мосиной.

Они вышли из подсобки. На улице снова пахло мокрой глиной и морем. Небо затянуло плотнее. Будто дождь ещё не закончил.

Дарья посмотрела вниз – туда, где дорога уходила к бухте, к тине, к медузам. В груди поднялось ощущение, что кто-то смотрит на них из тех диких мест, где камер нет.

Но Казанцев не оглядывался.

Он просто шёл к машине – как человек, который уже принял решение ехать туда, где не хотят, чтобы его ждали.