Читать книгу Пепел от её души - Группа авторов - Страница 6

Пришла беда – отворяй ворота! Как гром среди ясного неба для всех прозвучал диагноз Аниной мамы. Узнали родные о ее страшной болезни. Вроде хорошо все было, и явных симптомов почти не было. Заметили они с мамой еще осенью, что та перестала, как прежде помидоры есть, которые обожала всю жизнь. Бывало, весь день могла только на одних помидорах продержаться. Разрежет плод на половинки, посыплет сахаром и с хлебушком уминает. Ничего ей больше и не надо было. А, тут, не хочет она помидоры и все тут. Говорила она Ане:

–Аня, я удивляюсь, почему теперь я даже смотреть на помидоры не могу? Противно мне делается, и тошнота подступает.

–Странно. – отвечала дочь. – Не знаю, почему у тебя такое отвращение к ним появилось. У тебя ничего не болит? – Терялись они в догадках вместе.

–Да вроде нет. Все, как всегда, то спина бывает заболит, то голова.

Прошла зима. Стала мама замечать, что сил у нее совсем нет.

–Ань, просыпаюсь я утром, а вставать не хочется. – Жаловалась она дочери.

Исчезла та прыть, как раньше была, когда заведенной она целый день по хозяйству носилась. Все успевала. И покормить всех и убрать за всеми, и огород прополоть. С утра и до позднего вечера крутилась, как белка в колесе. На лето сыновья своих детей привозили. Собиралась в родительском доме ватага разновозрастных внуков. Иной раз мест на кроватях и печке не хватало – ложились спать на полу. И то все успевала – как кукла заводная – накормить, напоить, обстирать.

–Сейчас я, Аня, встаю – и уже уставшая. Что со мной – не пойму. Ничего не хочется. Еще и схуднула за зиму. И так стройной была, теперь же раздеться стыдно, ножки, ручки как веточки стали. Обнять и плакать.

Пока суть да дело, кое-какие анализы пришлось сдать. Когда начались боли, поехали в ближайший город, в больницу – врачам показаться. Пролежала мама в больнице неделю. Оказалось, вот в чем дело – рак желудка. Установили диагноз и стадию – четвертая – последняя. Лечащий врач сказал, что операцию сделать можно попробовать, но никаких гарантий на успешный исход он не дает. Организм уже очень ослаблен болезнью, наркоза может не выдержать. Метастазы скорее всего уже многочисленные, поэтому удалят не только опухоль, но и сам желудок и близлежащие органы. Восстановление будет очень тяжелым, если оно будет. Мучений избежать не удастся. Добавиться еще боль от многочисленных внутренних и внешних ран. Мама делать операцию наотрез отказалась:

–Не лягу я под нож, даже не уговаривайте меня. Чувствую – конец уже близок. Не хочу я разрезанная лежать. Сейчас у меня хоть живот целый. Поехали домой. – Без апелляционно заявила она.

По правде говоря, после беседы с доктором, никто и не собирался уговаривать ее на операцию. Понимали все, что жизнь продлить не удастся, а вот страдания добавятся.

Весна была в самом разгаре. Природа проснулась резко и наполнила своими жизнерадостными ароматами все вокруг. Все живое ликовало и нежилось на солнышке, которое начинало вступать в свою полную силу. От нежного запаха свежей листвы дурманило голову. Голубой цвет неба был не естественно ярким. Белые кудрявые облака на нем напоминали огромные клубы ваты. Приглядевшись, в каждом мягком сгустке можно было найти сходство с каким-нибудь существом. В детстве Анна любила фантазировать, глядя на плывущие облака, и представляя сказочных персонажей. Птичий гомон заглушал все остальные звуки. Каждая птаха пыталась показать свой голос во всей красе. Образовавшиеся пары курлыкали и ворковали. Все живое торопилось выполнить свое главное предназначение – дать потомство.

Родительский дом оставался таким же чистым и уютным, каким был даже в самые тяжёлые времена, только запах недуга – сильный и безжалостный, бьющий в нос каждый раз при входе, говорил о том, что здесь поселилась страшная беда. Болезнь стала протекать жутко. Раковые клетки буквально каждый день захватывали все новые органы, молниеносно распространяясь по организму. Если ещё пару месяцев назад, мама была просто уставшей от работы женщиной. Сейчас она стала совсем прозрачной и немощной тенью. Резко слегла, перестала обслуживать себя. Безжалостное хитиновое членистоногое превратило ещё очень симпатичную стройную женщину в тщедушную старушку, которой и не видно было на кровати, в подушках.

Долгими вечерами, чтобы унять хоть немного боль и отвлечься, разговаривали они о житье бытье. Сокрушалась мама:

–Ох, Аня! Как я жалею, что не настояла тогда на своем, отдала тебя замуж. Сердце мое разрывается и душа болит – как я оставлю тебя одну? Кто поможет тебе, кто утешит? Слишком мягкие мы с отцом, в дела ваши никогда не лезли, а надо было бы. Глядишь, и судьба у тебя была бы другой. Ты девонька моя, подумай, чтобы уйти от Сашки. Не будет жизни нормальной у вас. Если повадился он с бутылкой обниматься – добра не жди. Беда в том, что он сам меняться не хочет. Считает себя во всем правым, еще и злится на замечания. Не хочу я прошлое ворошить, но все же какой вы парой с Панкратом были – не срослось. Охо-хо! Тоска тоскучая.

–Мам, я уже, и сама не помню о Панкрате, а ты все вспоминаешь. Не надо мама. Не береди старые раны.

–Не буду доченька. Просто так, вспомнилось что-то. Вот ведь интересно как у нас в селе повелось. Обычно девки своих женихов не дожидаются. А у нас, все невесты – кинутые. Как напасть какая на деревню нашу. Тебя – твой Панкрат обманул. Что далеко ходить, два сына моих тоже своих невест бросили. Уехали, что один, что другой – и забыли про все обещания своим девкам. Дуся то по Лёше не сильно долго тосковала, а вот Ольга по Артёму – до сих пор сохнет. Видно много чего он ей наплел, пока встречались, а может быть даже и не просто наплел, с них, с мужиков, станется – дело молодое.

– Да, мам, мне тоже Олю жаль до слез. Любит она его до сих пор. Страдает, как я по Панкрату своему страдала. Права ты – Артём не только красивые слова говорил. Поэтому и обидно ей втройне. Дуся то Лешку на расстоянии держала, не подпускала так близко. Молодец – гордость надо иметь, нечего расстилаться перед ними.

Не оконченный разговор прерывался мамиными стонами:

–Ох! Больно как! – Накрывала боль маму. – Аня! Не могу я! Не выдержу! Огнем внутри все горит! – Скручивала в жгуты внутренности невыносимая боль. После приступа, получив укол, обессиленная откидывалась она на подушки, и уходила ненадолго в забытье.

Умирала она страшно. Анна сначала постоянно ходила к родителям, а потом пришлось совсем переехать – ухаживать. Мучительные и невыносимые боли все сильнее и сильнее скручивали женщину. Постоянная рвота. Холодные ступни очень мерзли. На ногах образовались кровавые, незаживающие болячки они постоянно сочились сукровицей. На ноги мамы Аня одевала теплые носки, пара которых постоянно грелась на печи, не взирая на теплую погоду за окном. А кровавые повязки, не успевала менять – они моментально пропитывались. С каждым днем мама становилась все меньше и меньше, как будто растворялась.

Как бы тяжело не было Анне, но она с ужасом ждала неотвратимого и просила:

– Мамочка, ты хоть снись мне, пожалуйста, почаще. – Умоляла она, плача, присаживалась на краешек постели, брала в свои руки холодную, сухую родную кисть матери, утыкалась в нее лицом, и начинала тихонько качаться.

Ожидаемый конец пришел все равно застал Аню врасплох. Это было, как удар, со всей дури, под дых. Два дня до этого, мама подолгу находилась в беспамятстве. Большую часть времени лежала, не реагируя ни на что. Аня в это время тоже немного успокоилась, видя, что страдания отпустили родное тело и не разрывают его на части. И в последнюю ночь спали все спокойно. Тишина после напряжения и стонов погрузила всех в глубокий сон. В то утро проснулась Анна поздно. Открыла глаза, в окно светило ласковое солнышко. Петухи давно пропели свои арии. Аня зажмурилась, и моментально вспомнила сон. Как будто фильм посмотрела. Шли они с мамой по полю, как будто на сенокос собрались. Вокруг была просто идеальная полянка, ярко-ярко зеленая с сиреневыми всполохами цветущих колокольчиков. Мама начала кружиться в танце по полянке – такой Аня ее ни разу в жизни не видела. Движения были красивыми, ритмичными, даже откуда-то музыка звучала нежная, едва различимая. Так, танцуя, и смеясь, оказалась мама на краю полянки. А там взмахнула легко рукой и крикнула:

–Прощай, доченька! Прощай, любимая! – И исчезла.

Вскочила Анна с постели – бросилась к матери. Та, безмятежно – расправились скорбные, страдальческие складки лица, лежала повернув голову набок. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови, пропитав уже всю подушку…

Анна забылась, ушла от действительности, страдая от душевной боли и тоски. Плохо помнила она, и потом, как ни силилась, не могла досконально вспомнить дни похорон. Мозг отказывался запечатлеть все события. Обрывки картинок – деревянные лавки, разрытая земля, красный гроб – а в нем – кто-то, едва похожий на маму. В памяти стояли только люди, люди, почему-то очень много людей. Все братья с семьями и сестра приехали проститься с мамой. В доме некуда было ни встать, ни сесть. И взрослые, и дети – все что-то говорили, все что-то делали. Ничего вокруг себя не замечала Аня. Родственники в этот момент ей были как чужие. Не хотела она видеть и слышать никого и ничего. Хотелось только, чтобы чьи-нибудь большие мягкие и теплые руки обняли ее и успокоили, погладили по голове, как в детстве. Но, не было рядом ни теплых рук, не надежного плеча. Муж отстранился, как чужой, скорбно ходил где-то неподалеку, не замечая ни страданий жены, ни ее нужды в утешении.

Стояло начало лета. Но ни чего – ни тепла, ни солнца – ничего не видели ее заплаканные глаза. Все стало не в радость. Померкла без мамы жизнь. Она никогда раньше не задумывалась о том, что родители могут куда-то деться. Мама и тятя были постоянными величинами в ее жизни. Лишившись самого близкого человека, Аня попала в другой мир. В мир, где ты уже не ребенок. В нем никогда больше не приласкают тебя мамины руки. Никогда больше не скажут ласково: «Я тебя люблю, доченька». Рухнул для нее незыблемый оплот – нет больше маминой заботы и любви. Это было не выносимо. В каждом шевелении занавесок, в каждом шорохе, она искала подтверждение тому, что мама ее не бросила, не ушла бесследно. Горячо верила Анна, что мама с ней, как прежде, только по-другому…

Маленькие Тоня и Лиза не понимали, что происходит. Последнее время они были предоставлены сами себе. Иногда дед, уставший и расстроенный, сажал их на колени и ласково гладил по головкам, приговаривая:

–Лопотули, вы наши Лопотули, не станет скоро у нас бабушки. Как мы жить-то без нее будем? – Спрашивал он сам у себя.

После похорон, девочки постоянно донимали Анну:

–Мама, где бабушка? Мы хотим к бабушке! – Начинали капризничать они. У Анны не было сил объяснять что-то детям. Она ласково обнимала дочек и говорила, плача:

–Нет больше, и не будет никогда нашей бабушки! Бабушка сейчас на небе. Сейчас вам этого не понять. Подрастете – поймете.

В Детских головках не укладывалась мысль, как могла их бабушка, взять и улететь – оказаться на небе? Скучали они по ней сильно и обижались на мать, за то, что та говорит им неправду. Не бывает этого, не живут люди на небе. Понять не могли, зачем их обманывают.

Зато мама, отмучавшись и успокоившись, выполнила мольбу дочери. Ровно год, со дня смерти, снилась она Анне каждую ночь, как та ее и просила. И Анна разговаривала с ней и плакалась ей, и жаловалась, и советовалась. Как с живой, говорила с ней Аннушка. Поговорит, поплачет и легче ей становилось. Просыпаясь каждое утро в слезах, Аня долго смаковала воспоминания о прошедшей ночи, проведенной рядом с мамой. Не хотелось ей, чтобы сон заканчивался, не хотелось возвращаться в действительность. Явь и сон поменялись для нее местами. Во сне ей было хорошо, а наяву – мученье.

Появилась у Ани веская причина поплакаться. Саша, пока она была погружена в заботы об самом дорогом умирающем человеке, повадился ходить на край деревни к молодой вдовице – Розе. Да так расходился, что совсем стыд потерял, и скрываться перестал. Что там скрываться, даже бравада появилась. И та – наглая, добилась своего – тоже не скрывается, от соседей не прячется. Теперь он в открытую, посреди белого дня, не стесняясь никого, приходил к ней. Роза, в свою очередь, на крыльце его встречала, даже голоса не понижала – разговаривала, что бы все слышали. Все в поселке уже знали – Сашка живет с этой гулёной. Жалели Анну и осуждали бесстыдников. Обманутая жена понятия не имела, как ей быть и что делать. А, в последний раз, когда началась свора между мужиками – кому достанется Роза – Сашка в открытую, в наглую дрался при всей деревне за нее и орал:

–Моя Роза, никому ее не отдам!

Анна едва со стыда не умерла. Собрала девочек – пошли к тяте. По дороге, пока Лиза и Тоня за бабочками бегали – тайком выплакалась. Половину пути – шла и представляла себя незамужней. Как хорошо бы было, если б совсем Сашки на свете не было. Жила бы она себе спокойно с дочками и работала – никто бы не оскорблял, не угрожал, не буянил. Вокруг красота такая и она еще молодая, но не видит всего этого. Все глаза свои она проплакала – не жизнь, а сплошные беды. Так в грустных мыслях дошла она до дома тяти. В доме никого не было. Вошла она в незапертые двери – двери и не запирали, если не уезжали надолго. Бояться некого – все свои, да и брать то нечего. Если какой чугунок кто утащит – не разоришься. Вошла Анна в тихую комнату. Солнечный луч сквозь окно стоял стеной посреди комнаты. Медленно-медленно кружилась мельчайшая пыль в свете этого луча. Родительский дом пах знакомым, родным запахом. К нему примешивался аромат нестиранных портянок и давно не мытого пола.

–Идите, девочки, погуляйте во дворе. Я сейчас приберусь и есть будем. – Отослала Аня девчат из дома. Сама переоделась в мамин халат, который не дала выбросить, спрятала подальше, чтобы тятя не наткнулся. Набрала студеной воды и стала самозабвенно чистить дом. Эта работа была ей в радость. Пока руки заняты, мысли тяжелые голову не распирают. Легче на душе становится. Как будто вместе с пылью и грязью, свое горе тряпкой смахиваешь. Как свежий воздух в доме появляется, так же свежо на душе делается.

Сашка, после драки, пришел домой злым. Покоя ему не давало одно обстоятельство. Раньше привечала Роза не только Сашку. Почитай вся деревня – из числа непутевых мужиков, отдыхали на ее перинах. Не стеснялась женщина и подпускала к себе кого ни попадя. «Я вдовая», – говорила она деревенским бабам, когда они крысились на нее при встрече, – «Никому ничем не обязана, что хочу, то и делаю. Смотрите лучше за своими мужиками. Я их не под автоматом веду, сами приходят, по собственной воле».

–Так, коль сучка не захочет, у кобеля не вскочит! – Огрызались женщины. – Какой самец откажется, если ему предлагают? Тварь ты – Розка! Уж сколько ты дерьма всем нам сделала, все мало тебе. Сколько семей от тебя пострадало, а ты все по-доброму не уймешься. Скорее бы кто-нибудь тебя по злому унял.

–Не дождетесь, чтобы меня не стало. Назло вам – жить буду и вашими мужиками вертеть. А будете меня доставать и обзывать – сделаю вам на смерть! Смотрите – договоритесь вы у меня! Вы в курсе, что я умею?

Бабы молча отходили от нее подальше, быстро крестясь. «Колдунья проклятая, -думали про себя, – Что б тебя забрал тот, кому ты душу продала».

Спустя время, как добилась она Сашку, стала Роза опасаться быть пойманной на измене. Поэтому закрыла свои двери для остальных ухажеров. А, Сашку, при каждой встрече ублажала и старалась каждый раз напоить. В любое время предоставляла ему то, ради чего он к ней шастал, и наливала без ограничений ему каждую встречу. Наливала-наливала и боясь его потерять, что-то злое, темное и заговоренное ему подсунула. Стало Сашке после их встреч крышу сносить. Начались скандалы в семье с боем, с драками. Он стал страшным, беспощадным, не управляемым. Как выпьет, вселялась в него сущность черная, с которой никто совладать не мог. Анне приходилось с двумя дочками по разным углам по всей деревне прятаться, только б не попасться ему на глаза, когда он в раж входил. И в доме отца теперь спрятаться не могла, нигде она не была защищена. Отец бессилен был оградить ее от жестокости мужа. Человек он был миролюбивый, добрый и ласковый. На трезвую – разговоры с зятем вел, вразумлял, совестил. А, на пьяную голову, не связывался с зятем, даже не пытался – силы не равные были, и видел он дурные, бессмысленные глаза Александра и отшатывался от увиденной жути. В пьяном виде это был не человек.

Мать родная Сашку ругала беспрерывно:

– Отец твой, был положительным, уравновешенным, спокойным, работящим. Очень переживал за вас и просил меня, перед уходом на фронт, сберечь всех. «Не знаю, как все сложится, Маша. Береги пацанов наших! Обязательно береги, и себя тоже – обязательно! Вы – моё всё, вы самое дорогое, что у меня есть» – говорил он мне.

– А ты что творишь? Отца своего позоришь! И в кого ты уродился таким хулиганом? – Удивлялась мать, – Хотя, не удивительно, догадываюсь я, в кого ты такой – в двоюродного дядьку своего. Тот, так же, семье своей покоя и жизни не давал, пока Господь его не покарал. Мало того, что каждый день этот матершинник буянил и скандалил, так еще и в Бога не верил – смеялся ирод. Всё случилось в великий праздник – Благовещенье.

В этот великий праздник все стараются никаких больших дел не делать. Многие стараются на утреннюю службу попасть в соседнюю деревню. Там, единственно, сохранилась часовенка, и батюшка вел службы по великим праздникам. Потом люди всей деревней по дворам ходили, поздравлялись. Жена ему с утра в этот день говорила:

–Коля, нельзя работать сегодня – большой грех. Великий праздник – Благовещенье – птица гнезда не вьет, девка косу не плетет! Не вредничай! Сегодня все сельчане отдыхать будут – праздновать. Не ходи работать! Успеешь еще.

Да, разве он послушает. Взъерепенился, мат-перемат:

–И-тить, твою колотить! Все у вас праздники, каждый день праздновать можно. Пошли вы все козе в трещину! – Оттолкнул жену в сторону и выскочил из дома.

–Не бери грех на душу! – кричала она ему вслед – Завтра все переделаешь!

–Пошла ты, я сказал уже – куда – и ты и праздники твои!

Так он и уехал на телеге со двора, матерясь. Поехал за бревнами для хозяйства. Нагрузил полную телегу. На обратном пути, немного не доехав до дома, телега на выбоине накренилась. И, толи он плохо закрепил бревна, толи еще что, но кругляки покатились, перевернули телегу и завалили твоего дядьку насмерть.

– Вот! Так и ты – нехристь окаянный, если не остепенишься – хорошего не жди. – Кричала мать. – Анька твоя – святая, я бы уже давно паршивца тебя или утюгом или колуном оприходовала. Ирод ты проклятый – семью завел, а жить нормально не хочешь. Зачем ты таскаешься к паскуде этой? Ты разве не чуешь – опоила она тебя!

Сашка и сам знал, что что-то не то с ним происходит. На трезвую голову любовь и нежность к жене и детям – прежние. Только трезвым быть не хочется. Стоит же выпить рюмочку, и как будто другой человек в нем просыпается – ненавидит всех и видеть не может никого, кроме Розы. С похмелья потом мается – даже жить ему не хочется. И ему не просто физически плохо, а в глубине его души – маята и темь.